Классика

70 >

жалея расстаться с игрушкой, с тараканом в руке бросился к матери.
     - Сиротка ты  мой!  Куда я  тебя отпустила!..  -  обняв Федюньку вместо
Первушки, выкрикивала Авдотья. - Пойду сама... Отобью тебя у злодеев!..
     - И впрямь полетишь! - подзадорила бабка с горькой насмешкой.
     - И  впрямь!  Соберусь да  пойду!  Дойду до  недругов,  когтищами зерки
вырву!..  Тиха,  тиха,  а за сына родного, за кровь за свою и курица - лютый
зверь!  -  сказала Авдотья,  вдруг осушив глаза и оправляя платок на голове,
словно уже собираясь в дорогу.
     - И право - курица! - усмехнувшись, заметила бабка.
     Она  оперлась  на  сковородник,  как  на  дорожный посох,  и  выпрямила
согнутую старостью спину.
     - Полно,  Дуня!  -  вдруг твердо и здраво сказала она.  -  Не женско то
дело!  Я  видала Москву,  спытала тоску!..  В Москве тебя всяк норовит не на
крюк, так в вершу, а все - в уху...
     - Неправды людской страшиться, то и загинуть! - сказал Истома.
     - А ты не страшишься? - спросила бабка.
     - Ты меня не задорь,  -  сурово сказал Истома. - Сердце само задорит...
Сын  мне  Первой,  и  на  Москве не  все пропадают.  Главная человеку сила -
хотенье.
     - Бачка, идем вызволять Первушку! - воскликнул Иванка.
     - Тебя не возьму,  - серьезно сказал Истома, словно давно все совместно
решили уход его самого за Первушкой.
     - Поп-то отпустит? - робко спросила Авдотья.
     - К самому владыке дойду. Умолю! - уверенно ответил звонарь.
     И вдруг в избе стало торжественно,  как перед пасхой...  Истома стал на
молитву.   Он  молился  жарко,   беззвучно  шепча  губами,  и  лишь  изредка
исступленный шепот  его  прорывался несвязным горячим  словом...  Федюнька и
Груня заснули.  Авдотья в  молчанье месила тесто.  Бабка,  склонившись возле
светца,   перебирала  свои  лохмотья  и   сосредоточенно  подпарывала  ножом
обветшалые швы.
     С улицы доносились веселое пенье, свист, хохот и звуки волынки.
     "Зиму жечь повезли!"  -  подумал Иванка,  но  отказался сегодня от этой

Следующая

70 >