Классика

36 >

     Но монах ткнул возницу в спину.  Сытые монастырские кони дружно рванули
с места.
     Сжав  кулаки в  отчаянье,  Истома взглянул на  подьячего.  Красноглазый
смеялся, показывая розовые десны из-под своих тонких губ.
     - Что, что щеришься, ирод! - воскликнул в гневе Истома. - Бедного убить
- не добра нажить!  Что ты забаву себе из сиротской недоли строишь?  Али сам
не терпел николи напасти?
     Но,  слушая запальчивые слова Истомы и глядя на его разгоревшийся гнев,
подьячий лишь пуще хихикал.
     - Ох, дурень ты, дурень! - сквозь смех сказал он наконец. - Да что тебе
за беда,  что монах испугался! Куды ты полез в кабалу? Добро бы еще к одному
господину: тот помрет - и ты вольный. А то на, в монастырщину вперся - навек
свою волю сгубить!
     Истома остолбенел от неожиданного поворота.
     - Куды же мне деваться теперь? - недоумевающе спросил он.
     - Я тебя во звонари ж поряжу без кабальной. Церковным старостой я пятый
год.  Звонница наша - краса, а звонщика доброго нету. И воли не потеряешь...
То-то! - Подьячий весело усмехнулся.
     - Послал господь за терпенье мое! - облегченно вздохнул Истома.
     - Бог добро помнит и нам велит! - поучающе произнес подьячий.


ГЛАВА ТРЕТЬЯ


1

     Подручный и  советчик  псковского купца  Федора  Емельянова,  площадный
подьячий Филипп Шемшаков жил в  Завеличье невдалеке от Немецкого двора.  Это
помогало  ему   теснее  быть   связанным  с   заезжими  иноземными  купцами,
перехватывая торговые сделки с  Ливонией,  Данией,  Швецией и Литвой.  Среди
ремесленной мелкоты он  был  почтен,  как  богач,  у  которого было в  долгу
пол-Завеличья.  Как всякого ростовщика,  его ненавидели,  презирали и все же
боялись. Он был уличанским старостой своей улицы, церковным старостой своего
прихода и человеком,  которому, несмотря на его неказистый наряд, завелицкая
мелкота кланялась низким поклоном.  Филипп Шемшаков рядил по  веснам народ к
сплаву леса и барж в бурлаки,  к зиме -  в лесорубы, в обозные ездовые, сидя

Следующая

36 >