Степан Павлович Злобин. Остров Буян -
29 >
поляк, домашний переводчик Ордина-Нащекина.
- Воскресный день, пан, а ты, я вижу, и после обеда покою не знаешь. И
от книжного дела надобен отдых, - заметил хозяин. - Поди хоть смороды нарви
по кустам и глазам дай мир.
Поляк, поклонившись, вышел. Они остались в беседке одни.
- Скидай кафтан - тут по-свойски. Ишь пекло какое! - сказал дворянин,
первым скидывая на лавку шитый парчой зипун и оставаясь лишь в белой рубахе.
- Слыхал ты про новый царский указ, Афанас Лаврентьич? - спросил Федор.
- Про свейских выходцев? Слышал. Тебе-то в нем что?! - удивился
дворянин.
- Пошли бог здравия государю на многие лета, а я его мудрости не могу
своим хилым умишком постигнуть. Чай, те выходцы християне! - сказал Федор.
- Так что?
- В родную землю от немцев они бегут, а ты им и приюта не дай!
- Не нам судить, Федор. То царская воля.
- Я супротив царской воли и помыслить не смею, да в разум того не
возьму... Есть у меня человек. Мне батя-покойник его завещал во всем слушать
наместо себя, а ныне, по царскому указу, я того человека повинен, как татя,
явить в приказную избу{36}... А батя-то с неба смотрит - кручинно ему...
- Как я пособлю в той нужде? - спросил дворянин.
- Ты к воеводе вхож. Слово молвишь за того человека, и воевода его в
покое покинет, а я за то воеводе от скудных своих доходишков дар принесу и
тебя не забуду...
- Что же, стану просить воеводу. Авось упрошу, - сказал дворянин.
- Пожалуй, не поленись! Смягчи его сердце, и я тебе век усердствовать
стану и бога молить, Афанас Лаврентьич. Зовут человека того Филипп Шемшаков,
площадный подьячишка пишется.
- Ладно, - согласился Ордин-Нащекин, - попомню Филипку. Ныне у воеводы
буду, попомню.
- А все же умишко мой слаб. Не пойму того - что за корысть русских
отбежчиков в Свейскую землю назад посылать, - сказал Федор.
- Ослабла Русь после Смуты, - пояснил дворянин. - Прежде было, свейский
король к государю нашему на Москву и писать не смел по малости своей.