Степан Павлович Злобин. Остров Буян -
20 >
он давал в рост под заклад, осторожно накапливая богатство. Он был
богомолен, жертвовал на церковь, в своем приходе несколько лет был церковным
старостой, а бывая в Москве, каждый раз покупал за полтину свечу чудотворной
иконе Иверской божьей матери{26}, образок которой носил на шее и которая,
как он говорил, спасла его от шведских солдат, когда он перебирался через
рубеж...
Скупой и робкий в своих делах, не решавшийся ввериться большой торговой
удаче, медлительный и мелочной, Филипка любил глядеть, не рискуя своим
добром, как удачный и смелый замысел множит чужие богатства. Широкий размах
емельяновских дел ею привлекал, и он любил подзадоривать старика на решение
трудных и дерзких задач, потирая руки и радуясь каждой удаче.
Молодой Емельянов ни за что не признался бы никому, даже Шемшакову, в
том, что про себя он побаивается новой и сложной жизни, которая раскрылась
перед ним после смерти отца. Он повторял пока заученные слова и движения
старика, но сам не знал еще, как будет жить и действовать дальше. Он знал
одно, что торговая жизнь не стоит на месте, что завтрашний день надо будет
начинать с каких-то наказов, притом таких, чтобы ни один из приказчиков не
почуял его неопытной слабости.
"Хоть бы во сне явился покойник да подсказал, чего деять!" - подумал
Федор.
Он вздохнул и начал развязывать опояску, готовясь ложиться, как вдруг
послышался стук молотка у ворот. Забрехали собаки.
- Спаси господь! Что стряслось? - пробормотал Федор, через глубокое
окно в каменной толстой стене прислушиваясь к бряцанию запора и голосам
людей во дворе.
- Эй! Чего там? - выкрикнул он, но вместо ответа услыхал поспешные шаги
под окном и тотчас затем - по лестнице.
В тусклом свете лампадки Федор узнал Шемшакова.
- Федор Иванович, голубчик, беда-то, беда! Осиротели мы оба... На
небушко улетел благодетель, а мы во юдоли влачимся, одни, сиротинки... Мне
без него совсем пропасть. Один был надежа... - плаксиво захныкал Филипп. -