Вячеслав Шишков. Пейпус-озеро -
99 >
- Ваше превосходительство, что ж это! Что же... - Все провалилось в
мрак, в сон, и нет яви. А явь все-таки была, и темный сон не мог захлестнуть
ее: - "торопись, скоро выходить" - и где-то в сердце, как зуда, зудила явь.
Лицо поручика Баранова спокойное, но губы чуть-чуть искривлены
вопросительной улыбкой, они хотят сказать: "А ну-ка? Вот и все".
Николай Ребров сделал над собой усилие, нервы его напряглись, душа
заковалась в латы.
Генерал снял фуражку с огромным, как крыша, козырьком, перекрестился и
сказал:
- Напрасно, поручик, напрасно.
Поручик промолчал, поручик Баранов, все так же таинственно улыбаясь,
сидел в кресле, с запрокинутой, повалившейся, на бок головой, левая рука его
упруго-крепко впилась в ручку кресла, правая - висела по-мертвому, в виске
опаленное отверстие, по виску, по щеке, чрез ухо, на пол - влага жизни -
кровь. И тибитейка валялась в красной луже. Рука успела отшвырнуть револьвер
к стене, швырнула и потеряла жизнь, висит. Поручик, видимо, собрался в
поход, в Париж, в Россию, на Сену, в мрак, чрез Пейпус-озеро: чемоданы
увязаны, все прибрано, он еще с утра расчелся с хозяевами, всех наградил,
как властелин.
Хозяева стояли тут же, и еще народ, шопотом переговаривались, двигались
медлительно и вяло, как во сне, - должно быть, правда, сон - и огонек в
уснувшей люстре загадочно дремал.
- Тебе, - взял генерал со стола письмо и подал юноше. На конверте
твердо: "Николаю Реброву". Юноша дрожащей рукой письмо в карман. И сердце
опять: "торопись, торопись". Но сон был глубок и цепок: латы ослабевали,
нервы назойно выходили из повиновенья.
Сквозь пыхтенье, покашливанье и звяк генеральских шпор тягуче
волочились фразы:
- Когда это случилось?
- Полчаса тому назад.
- При каких обстоятельствах?
- Мы ничего не знаем.
Николай Ребров глядел в полузакрытые глаза поручика Баранова, лицо
поручика дрожало и все дрожало перед взором юноши.