Классика

90 >

притихла. Николай чрез силу выпил три рюмки и застоповал: самодел не  шел  в
горло.
     - А я, брат, было спился здесь, физия опухла, ноги  отекали.  С  тоски,
брат, с тоски, с тоски... Ну, что мы теперь, а?  Коля?  А?  Париж,  Америка.
Ха-ха-ха!.. Гром победы. Нет, брат, дудочки... Дураков в Европе  мало,  чтоб
этим идиотам в долг давать без отдачи. Разик обожглись и... Ну, а про Сергея
Николаича ни слуху, ни духу? Цел, наверно, цел, цел... Конечно, цел...  А  я
теперь молодец-молодцом. Ей-богу... Хоть плясать... Ноги как у слона. Гляди,
какие ножищи!.. Да я сто верст  без  присяду  могу  шагать...  Коля,  возьми
меня... - он просительно, по-детски улыбнулся и глянул в самую душу Николая,
- Коля, не бросай меня, спаси... Коля, по старой дружбе, умоляю...
     Николай с раздражением охватил его большую и рыхлую, как тесто  фигуру,
с дряблым, поглупевшим от несчастья лицом.
     - Что ж, я с удовольствием, -  раздумчиво  сказал  он.  -  Нас  артель.
Только испугаетесь, как в тот раз.
     - Кто, я?! Кинь мне в морду подлеца, наплюй мне в харю!.. Нет, дудочки,
дудочки, чтобы я здесь... Не-ет...

x x x

     Николай Ребров уснул. Его разбудили сдержанные всхлипыванья.  В  лунном
свете сидел по-татарски на полу пред раскрытым чемоданом Павел Федосеич.  Он
держал в пригоршнях фотографическую карточку, то приникал  к  ней  дрожащими
губами, то отстранялся, тогда лицо его тонуло  в  болезненном  восторге,  из
широко открытых глаз по одутловатым трясущимся щекам катились слезы, и  губы
шептали:
     - Клавдюша, Клавдюша, - выдыхал чиновник. - Не  проклинай,  молись  обо
мне, молись... Эх, ошибся я, и вся душа моя, Клавдюша, измочалилась. Живу я,
Клавдюша, в великой нищете... И духом нищ. Пью, Клавдюша,  пьянствую...  Эх,
подлец я. А теперь скоро... Жди, Клавдюша, приду скоро. А если умру,  помяни
меня. Да и сама-то ты жива ли, старушка милая? И себе тяжко.  Ну,  что  даст
господь. Молись за меня, Клавдюша, молись... -  он  крестился  сам,  крестил

Следующая

90 >