Вячеслав Шишков. Пейпус-озеро -
66 >
- Качай!.. Закрывай!.. Багры, багры!..
Николай Ребров из-под шубы с койки во все глаза и не может понять, что
кругом, где он.
- Берегись, берегись, едрит твою налево!! Чорт...
Николай Ребров сразу понял: "Россия" - чрез уши, чрез тончайшую сеть
вибраций, в самую больную, в самую желанную улыбчивую точку этой похабной
русской руганью, и вот самое светлое слово, как в метельную ночь призывный
звон: Россия.
- Берегись, берегись!.. Задавит...
И огневая стена, охнув, с треском рухнула.
И дальше: скрипел под полозьями снег, или собачья свора выла в тыщу
голосов. Когда откроешь глаза: лес, спина возницы; когда закроешь - тьма,
зыбкая, баюкающая. Лес, тьма, лес, тьма. Нет, лучше не открывать глаза.
Что-то с его, Николая Реброва, телом, и тело это чужое, противное, грузное,
куда-то его несут, может быть, на погост несут, сердито переговариваются.
Недолгая тишина и - сразу густые, бесконечные стоны. Застонал и Николай
Ребров. Он открыл глаза и по-живому осмотрелся. Жив. Народный Дом. Тот
самый, сцена, солома и куча больных. Опять, опять! Почему они не замолчат?
Убейте их! Вышвырните их вон, на снег, к чорту! Опять больные...
Но вся в сияньи, в звездах подходит к нему она... - Сестра Мария,
спаси... - Да, я Мария дева. Спасу. - И его несут невидимые руки, и голос
Марии-девы говорит:
- В артистическую, в уборную... Затопите печь.
Ах, эта печь, белая, изразцовая. Нет, нет, это их белая комната, там,
под Лугой.
- Коля, твой чай остынет, - сказала мать.
И газетные листы над головой отца зашевелились. Сестра, маленькая
девочка, сестренка Катя. Белая комната, их комната, там, под Лугой, белая
комната тиха, так тихо, так понятно все. И что-то нужно вспомнить ему.
Силится, силится, но не может вспомнить. Вспомнил:
- Мама. Умираю... Неужели ты не чувствуешь? Смерть.
- Пей чай... Пей до дна: так надо.
И вновь тьма, и вновь светло, лесу нет, не скрипит снег под полозьями,