Вячеслав Шишков. Пейпус-озеро -
64 >
- Так точно, - сказал Сидоров, простодушно улыбаясь. - На нашей деревне
Каратаевы имеются... Конешно, кузнецы они... - Нос его еще больше
закурносился, и узенькие глазки потонули в скуластых лоснящихся щеках.
- И ты больше не денщик Сидоров, ты знаменитый крепким русским разумом,
мягким русским глупым сердцем потомственный мужик. Пей, гражданин Сидоров!..
Колька, пей!
Николая Реброва качало и потряхивало, и кто-то в дальнем углу, за
самоваром, срывал и вновь набрасывал на гроба, на кучи гробов, рогожу.
Наступил рассвет. Красный фонарик под потолком погас. Павел Федосеич,
мертвецки пьяный, лежал на ковре, широко раскинув пухлые ноги. Он слюняво
жевал и мямлил, левый глаз его полуоткрыт и подергивался, как в параличе. За
окном мутнело полосатое утро, внаклон заштрихованное медленным пунктиром
догоняющих друг друга снежинок, и бессонные глаза Сидорова точно так же
мутны, медлительны и бледны, как за окном рассвет.
Но, когда окреп день, и пики елок четко зачернели на мглистом небе,
Сидоров доставил больного в лазарет и чуть не на себе втащил его по высокой
лестнице.
- Беглец! Несчастный беглец! - вскричал Дешевой, смачно обсасывая
куриную лапку.
На губах Николая Реброва жалкая улыбка и взор утомленных, ввалившихся
глаз его со щемящей тоской окинул стены недавней своей тюрьмы.
Стремительно-нервная походка - чек-скрип, чек-скрип, - и в самую
больную точку, в мозг, в душу град упреков.
- Дарья Кузьминишна, - взмолил лысый, и его треугольное лицо сложилось
в тысячи морщин, - умоляю, полегче с ним.
- Дарья Кузьминишна! Да вы посмотрите, каков он! - как бревно с горы,
бас Дешевого.
- Они совсем больные-с, - жалеющим голосом и Сидоров. - Они
несчастны-с.
Юноша на этот раз, действительно, тяжко заболел. Прошло мучительных три
дня. Военный доктор зауряд-врач Михеев, молодой, но облезлый человек,
распушил Дарью Кузьминишну, сменил сиделку, оштрафовал караульного, но эти