Вячеслав Шишков. Пейпус-озеро -
63 >
больницию... Ужо горяченького попьем... Коньячек остался... На донышке...
И вскоре же ввалился с чемоданчиком пыхтящий Павел Федосеич.
- Что ж, ваше благородие?! - удивился Сидоров.
Павел Федосеич швырнул чемодан, сорвал с плеч полушубок и грузно сел на
пустую койку.
- Вернулись? - уныло спросил и Николай Ребров.
Толстяк опустил голову и, закрыв ладонью глаза, коротко, прерывисто
дышал.
- Погиб... Погиб я... Анафемски малодушен оказался... Колпак, дрянь,
тьфу!.. баба! - бабьим голосом выкрикивал он, притопывая пяткой в пол. - Я
не один, не один... Еще трое вернулись... Страшно. - Он подошел к юноше и
неуклюже опустился пред ним на колени. - Колечка, голубчик... Страшно. Этот
сволочь, возница, чтоб ему, чухне, поколеть, таких ужасов нагородил - беда.
Будто бы много наших померзло, и только счастливчики благополучно
выбираются. Толстопузый дурак я, чорт... Сидел бы я, толстопузый, во Пскове,
нет! Чорт понес отечество спасать. Ну и подыхай, старый дьявол, здесь...
Сидоров, дружище... Давай пить, пить, пить!
- Есть, ваше благородие, - и Сидоров достал из своего топорно
сделанного сундучка завернутую в грязные подштанники бутылку с ромом и кусок
сыру.
Павел Федосеич жадно выпил целый стакан и сразу расхолодел.
- С холоду, оно приятно, - улыбнулся Сидоров.
- Колька! Вьюнош! - закричал толстяк. - Знаешь, кто это? - и он
похлопал Сидорова по плечу. - Это ангел, это спаситель твой. А я подлец, и
кузен твой подлец, и все мы подлецы, бросили тебя, миленького нашего,
больного мальчишку. А вот он не бросил... Запомни, вьюнош, русского
мужика!.. На всю жизнь запомни!.. Ведь, кто нас бежать-то подбил, кто горел
этой идеей-то? Он, Сидоров. А вот остался. Это не подвиг с его стороны?
Подвиг!.. Христианский! Ближнего возлюбил... А ведь ты ему чужой, - толстяк
обнял Сидорова и плакал у него на плече. - Не Сидоров ты, а Каратаев, знаешь
у Льва Толстого Каратаев такой есть, солдат... Вот ты его внук-правнук...