Вячеслав Шишков. Пейпус-озеро -
59 >
Шатобриана долбить... С больной-то головой.
- Занятие для офицера подходящее, - раскатился громким болезненным
хохотом штабс-ротмистр Дешевой, длинные усы его трагически тряслись.
- А что ж такое! Вы из дворян, а я мужик. Я всякий труд люблю, -
обиделся лысый, и голое, треугольное лицо его метнулось к Дешевому. - И
потом, знаете, какая мечта у меня за последнее время? Вот за время
болезни... Вы знаете, что когда душу и тело связывает лишь тонкая ниточка
нашей грубой земной жизни...
- Метафизика... - отмахнулся пучеглазый Дешевой - Инфра-мир, супра-мир,
астрал... Чепуха в квадрате... Тьфу!
- Ну хорошо, хорошо, не буду! - и углы рта лысого офицера повисли.
- Нет, пожалуйста, это интересно, - нетерпеливо проговорил Николай
Ребров.
Лысый с готовностью подсел к нему на кровать и сказал:
- Благодарю вас... Хотя вы еще очень молоды... И, конечно, вам это
будет непонятно. Так вот я и говорю... Когда бог благословит вернуться на
родину, уйду в монастырь, в затвор.
- Предварительно омолодившись в Париже, - насмешливо прибавил черный и
сердито запахнул халат. - Молодым старцам в монастырях лафа.
- А вы, Дешевой, про оптинских старцев слышали? - через плечо задирчиво
спросил лысый.
- Я монашенок знаю. Одна, сестра Анастасия, два раза в неделю приходила
ко мне белье чинить. Потом забеременела, и ее выгнали из монастыря.
- Циник, - втянул голову в плечи лысый и, обхватив локти ладонями,
сгорбился.
- Лучше быть циником, чем святошей и ханжей.
- Ах, оставьте!.. А вот и суп...
- Ура! С курицей!.. - закричал Дешевой, и оба с лысым бросились
целовать руки сестре Дарье Кузьминишне.
Николай Ребров худ и желт, как еловая доска, у него непомерный аппетит,
он проел новый шарф, рубашку и теперь проедает серебряные часы. Под подушкой
у него двадцать франков. Это - капитал. Дарья Кузьминишна ему как мать. Она
очень строга, предписания врача исполняет в точности, и орлиные глаза ее