Классика

57 >

царь, я бог!.. Я царь, я бог!..
     - Молчи, жид! - и больной сосед ударил безумца по лицу.
     - А-а-ах!!
     И там, очень близко, но очень  далеко,  ползут  за  сестрой  Марией  на
карачках, хватают ее за одежду: -  Помоги-и!..  Помоги-и-и...  К  нам!..  Ко
мне!.. - Но она быстро пересекает  пространство,  за  нею  люди  в  белом  с
носилками и фонарями. Их много. - Этого, еще вот этого, -  указывает  сестра
Мария, но голос не ее, и по ее приказу подымают, куда-то несут больных.  Она
идет быстро, зорко всматривается черными глазами в лица умирающих и...
     - А где же сестра Мария? - и Николай Ребров приподнялся на локтях.
     - Вы откуда? Где служили? Фамилия?  Когда  вас  привезли?  Санитары!  В
палату номер 5... - приказала она быстрым голосом и жестом.

x x x

     Большой,  шероховатый,  страшный,   трескучий   сон,   длинный-длинный,
вместивший в себе всю жизнь. И безумно хотелось жить, ну хотя бы день, ну  -
час, но смерть надвигалась. Тогда  в  Николае  Реброве  кто-то  сказал  "все
равно". И еще тянулись годы и мгновенья. Они проплывали в  белых  мелькающих
крыльях, в призраках, и белые крылья плыли в них, мелькая.
     Но вот Николай Ребров впервые открыл глаза в солнце,  в  жизнь.  Солнце
било сквозь тонкие шторы, и через дырочку  на  шторе  солнечный  луч  ударил
юношу в левый глаз. В глазу, в другом, в  голове,  в  сердце  загорелось  от
этого луча настоящая радостная жизнь и бодрящими токами властно застучала во
все концы, во все закоулки бесконечного молодого тела.
     Николай  Ребров  закрыл  глаза,  но  тотчас  же  открыл  их  и  кому-то
улыбнулся.
     - Ну, как? - подмигнул и тоже улыбнулся черный, словно грек, длинноусый
штабс-ротмистр Дешевой.
     Он, с лысым пожилым человеком, у которого - сухое,  голое,  треугольное
лицо с тонкими вялыми губами, играл в шашки.
     - А-а! Поздравляю... - кивнул головой и лысый, запахивая большой рыжего
цвета халат.
     - Здравствуйте, господа, - попробовал Николай Ребров свой голос.  Голос

Следующая

57 >