Классика

55 >

пусть сажают в тюрьму, пусть казнят. И он той же  фразой,  как  и  там,  при
Варе: - Не имеете права драться! Позор! - Но он  очевидно  крикнул  в  душе,
беззвучно, потому что ротмистр Белявский не ударил его по лицу, не  сшиб  на
пол, не топчет ногами. Ротмистр Белявский, улыбаясь  и  насвистывая  веселую
песенку, прозвякал от стола к столу, к шкафу, к генералу, к двери, в ночь. И
там, в ночи, возле спальни шикарной баронессы,  в  ее  спальне,  там...  Ах,
ротмистр Белявский, какой вы подлец... Варя, Варя...

x x x

     Николаю Реброву сдаваться не хотелось. Он все еще  держался  на  ногах.
Свалиться тифом - значит умереть. Он через силу ходил  в  канцелярию,  через
силу занимался делом, переписывал  ликвидационную  ведомость,  ему  казалось
иногда, что в его руках вместо  пера  большая  трость,  и  он  макает  ее  в
прорубь.
     - Развесь... Только аккуратно... По пяти гран.  -  Он  не  знает  и  не
хочется ему знать, кто произнес эти слова, он ощупью и  сонно,  как  слепой,
стал исполнять приказание. У него нет уверенности, что он делает правильно и
точно: то ему представится, что крошечная гирька из разновеса - целый  фунт,
то белый порошок вдруг  превратится  в  зеленый,  потом  в  розовый,  и  еще
казалось, что это руки не его, чужие, и он сам чужой, не настоящий, что  его
здесь нет и, вообще, его нет нигде. А кто же такой он? - Я - Николай Ребров,
- утверждал он свое бытие и настойчиво приказывал себе: - Вешай вернее.  Это
же лекарство, лекарство... Пять гран... Перевесь, проверь. - И в  голову,  в
самое темя, болезненно раздвигая волосы, удар  за  ударом  вгоняют  железный
клин. Нет сил закричать, уйти, нет сил остановить эту пытку, все тело  горит
и телу холодно, кто-то каплю за каплей льет  на  позвоночник  ледяную  воду.
Хочется потянуться еще и еще раз, хочется зевнуть, но все тело  заключено  в
железную душную печь, как в корсет,  трудно  дышать,  вот  все  задвигалось,
зашуршало  как  осенний,  в  бурю,  лист,  -  столы,  люди,  лампы,  -   все

Следующая

55 >