Классика

48 >

     - Хе! Хитрый, - подмигнул эстонец и засмеялся в рукав тулупа.
     - Не ты ли к Ножову в окно стучал?
     - Мой. Ножов там, в Русь. Двенадцать солдат тоже бежаль с Ножов.  Много
народ бежаль. Тыща. Я твой брат знай, твой брат меня знай. Я всей знай.
     - Ну, а как в России, не слыхать?
     - В Росси-и-и, - протянул он и прищелкнул языком. - Роду-няру, дрянь...
Собак кушают. Клеб нет... Гнилой картул.
     Лазарет  поразил  Николая  Реброва:  все  горит,  белеет,  блещет.   На
столиках, против каждого больного, букет цветов из оранжереи  и  приемная  -
зимний сад из пальм.
     На все это юноша смотрел сквозь стекла двери, внутрь его не пустили,  и
ему не пришлось как следует проститься с поручиком Барановым.
     Домой он вернулся поздно ночью. Настроение скверное, подавленное:  было
очень жаль Варю, жаль самого себя и поручика Баранова. Он понимал, что  Варя
гибнет и что под его собственными ногами почва превращается в болото. В  ком
же искать поддержку? Ножов бежал, поручик  Баранов  наверное  умрет,  сестра
Мария принадлежит другому. Вот разве  Павел  Федосеич:  мысли  его  ближе  и
роднее юноше, чем мысли брата.

x x x

     Из восьми писарей ночевали дома только четверо. А где же остальные?  Но
Николаю Реброву ужасно хотелось спать.
     Утром, оправляя постель, он нашел под подушкой  письмо  в  конверте  за
сургучной казенной печатью. Вскрыл. Размашистым кудрявым, как  дикий  хмель,
почерком было выведено:
     Коля, другъ, прощай навеки,
     Может - на всегда
     Я и прочьи человеки...

     Следующая строчка письма зачеркнута и дальше - проза:

     "Мы съ товарищами бежимъ, милый Коля, старайся и ты  утечь.  Очень  ужъ
стосковался я по родине. А въ  Эльзе  полное  разочарованiе  произошло,  она
вроде беременная, ссылаясь на  меня.  Я  же  сомневаюсь.  Во  всяком  случае
навести ее и утешь, а полотенце мое и мыльница  мильхиоровое  отбери,  взявъ
себе на память обо мне  и  Николае  Масленниковомъ.  Его  превосходительству

Следующая

48 >