Вячеслав Шишков. Пейпус-озеро -
41 >
Мимо них, в горячем споре, разнузданном смехе и пыхтенье, грязно
протопала - гнулись половицы - тройка. Кравчук и Масленников волокли жирную
полосатую эстонку к выходу. Эстонка, вырываясь, задорно хохотала и
поворачивала запрокинутую голову то к одному, то к другому кавалеру.
- Какой упрям русски... Какой нетерпений!
- Пожалте, так сказать... Вот ваша шубка, не угодно ли! - И троица
скрылась за дверью.
Рыжий эстонец в зеленой куртке, враз оборвав пляс, сунул трубку в
карман и, блеснув глазами, сипло закричал:
- Ах, са куррат. Жену уводиль! Эй!.. Вийсид найзе! Тулерутту... - он
выхватил нож, мстяще взмахнул им и побежал к выходу, ругаясь.
За ним топоча, как кони, эстонская молодежь.
- Убьют, - и Николай Ребров вскочил.
- Кого?
- Масленникова... Но что же мне делать?
- Ребята! Наших бьют!.. - кто-то крикнул с улицы, и русская матерная
ругань прокатилась по буфету, как густая вонючая смола. И словно по команде,
из буфета и зала, открывая двери лбами, помчались мимо юноши серые шинели.
А там, за стенами, на снегу, под лунным светом, уже зачиналась свалка.
Юркие эстонцы кричали пронзительно, взмахивали руками нервно, быстро, с
прискочкой, солдаты же работали кулаками, как тараном, метко, хлестко,
основательно, и все крыли русским матом.
Меж деревьями пурхался в сугробах с ножом в руках, рыжий длинноволосый
эст:
- Держи его! Держи, твой мать!!. - визжал и ляскал он зубами.
Его помутившийся взор, взвинченный ревностью и шнапсом, видел перед
собой двух бегущих солдат с женой, но впереди были: сосны, густые по
голубому снегу тени, ночь.
Звенели стекла парадных дверей: дзинь - и в дребезги. Трещали запоры,
стоял сплошной рев и давка: солдаты рвались из дома на помощь к своим, но
стена эстонцев остервенело напирала с улицы:
- Насад!.. Насад!.. - Поршень упруго вдавился внутрь, и кучка солдат,
окруженная густой толпой, приперта к стене, в буфете.