Вячеслав Шишков. Пейпус-озеро -
38 >
Он вошел и увидал то, о чем до боли сладко тосковала его душа. В его и
только в его глазах - просторный, залитый яркими огнями зал. Посередине, под
потолок, вся в блестящих погремушках, в звездах, рождественская русская
елка. Нарядная толпа детей плывет в тихом изумительном танце, и все дрожит,
колышется, мерцает. Юношу вдруг потянуло туда, под родную чудодейственную
елку, в гущу смеющихся беззаботных детских лиц. И он сам - не сам, он
веселое дитя, и мать улыбается ему издали, машет рукой, зовет... Но вот
что-то взорвалось: треск - грохот - крики - все сразу померкло, елка
разлетелась в дым, и пред глазами - маленькая сцена с маленькими
человечками, тысячи голов, аплодисменты, жалкий свет скупых огней, пред
глазами все та же нищая, нагая явь.
Николай Ребров шумно выдохнул весь воздух, тряхнул головой и,
пробираясь между рядами, разочарованно опустился на свободный стул. Он
сначала ощутил горячее дыханье на своей щеке, потом тихий захлебнувшийся шо-
пот:
- Ах, как я рада... Я вам буду об'яснять... - И горячая затрепетавшая
рука крепко легла на его колено. От руки шел неуловимый властный ток, и
глаза юноши загорелись. Сестра Мария была в черном платье, рубиновые серьги
блестели в ее маленьких порозовевших ушах. Она дышала прерывисто, опьяняя
юношу запахом распустившейся черемухи. - Глядить на сцена, - шептала она,
прижимаясь к нему плечом, но он разглядывал ее профиль с влажными, красивыми
губами, и ему захотелось поцеловать ее.
- А где же Дмитрий Панфилыч? - прошептал он.
- Пьян. Нет... Ах, я ничего не знай... - брови ее капризно дрогнули,
она повернула к нему лицо, и вот два их взгляда как-то по-особому вмиг
слились.
- Я не понимаю вас, Мария Яновна... - проговорил он, овладевая собой.
- Я тоже... не понимайть ничуть себя.
- Вы сначала, как будто хотели привлечь меня к себе, потом взяли, да и
оттолкнули.
- Я скверная! - топнула она в пол острым каблуком. - Как глюпо, глюпо