Классика

25 >

- сверху накинув шинель: нервная дрожь не давала  ему  уснуть.  Ночные  часы
шли, как скрипучие колеса: кто-то кашлял, скрежетал  зубами,  чья-то  сонная
рука чиркнула спичку и пых-пых  голубой  дымок.  Это  Масленников.  И  вновь
тишина, и та же дрожь. Лохматый прапорщик храпит, но ухо свое  освободил  от
пряди густых поповских косм и чутко насторожил его к окну. За окном мороз  и
ночь. Стекла расписаны морозом, и морозный месяц серебрит узор.  Да...  Варя
не в Париже, не в Юрьеве. Варя умерла, отец ее погиб, его дочь  -  белокурая
Ниночка, погибла. Какой ужас... какой кошмар... Только лает их пес Цейлон...
Вот он скребет в дверь, вот он  стучит  лапой  в  окно,  и  головастая  тень
потушила на стекле серебряную роспись.
     Николай Ребров не видит - глаза полузакрыты,  а  чувствует:  заскрипела
койка, легкий ответный удар в раму, чьи-то шлепающие по полу босые шаги.
     - Вы, Ножов?
     - Тсс... Тихо...

x x x

     Масленников и другой писарь Онисим  Кравчук,  жирный  хохол  с  красным
губастым ртом  устраивали  вечеринки  с  плясами.  Писарей  восемь  человек,
приходили со стороны солдаты  и  две-три  эстонских  дамы.  Играли  на  двух
гитарах и скрипке (Онисим Кравчук), отплясывали польки, вальсы, а в перерывы
- щупали эстонок. Окна  завешивались  шинелями.  На  улице  дежурил  младший
писарь.  Оскорбленные  эстонцы  пронюхали  про  вечеринки   и   пожаловались
начальству. Очередная  пирушка  была  разогнана.  Писаря  об'явили  эстонцам
войну, но сами же первые и попали  в  переделку.  Масленникова  и  Кравчука,
возвращавшихся в пьяном виде из гостей, хорошо вздули эстонцы:  Масленникову
подшибли оба глаза, Кравчуку разбили нос.
     - Нехай так, - похвалялся потом Кравчук. - Я ж ему, бисовой  суке,  вси
нози повывихлял... О!
     Из-за эстонок дрались между собой и  солдаты.  Как-то  пьяная  компания
солдат бросилась трепать вышедшего из шинка в  вольной  одежде  человека.  К
удивлению солдат - вольный человек оказался офицером. Как? Офицера?!  Офицер

Следующая

25 >