Вячеслав Шишков. Пейпус-озеро -
15 >
туда. Потом перебросимся на Дальний Восток и уж грянем по-настоящему.
- Неужели в Париж, Сережа?! - глаза юноши засверкали огнем от вдруг
охватившей его мечты и спирта.
- В Париж, брат, в Париж! В вечный город. Во второй Рим, к галлам, к
очагу великой бессмертной культуры и цивилизации. Ну, Колька, пей! Павлуша,
за процветание прекрасной Франции!
- Чорта с два, - протянул Павел Федосеич. Его рыжие пушистые усы и
толстые обрюзгшие щеки затряслись от язвительного смеха. - Фигу увидим, а не
Париж. Нет, дудки! Крышечка нашей северо-западной армии, со святыми упокой.
Эх! - он горестно вздохнул, выплеснул из стакана чай и выпил спирту.
Выпуклые его глаза были тревожны и озлобленны.
- Значит, у тебя нет веры, нет?
- Во что? - спросил толстяк.
- В мощь нашего истинно-народного духа? В силу русских штыков, русского
офицерства?
- Увы, увы и еще раз увы...
- На кой же чорт ты лез сюда?
- Дурак был. Сукин сын был. Сидеть бы мне, толстобрюхому болвану в
своем Пскове, голодать бы, как и все голодают... По крайней мере, брюхо бы
убавилось и одышка прошла. А офицерье наше наполовину сволочь, помещичьи
сынки...
- Тсс... Павлуша, не визжи... Неловко...
- А-а-а... Ушей боишься? А я вот не боюсь. Эй, Сидоров!. А хочешь ли ты
знать правду?
- Сидоров! - сверкнув на товарища глазами, сказал Сергей Николаевич. -
Вот что, Сидоров, иди в кухню и принеси ты нам баранинки с картошечкой. - И
когда денщик ушел, он в раздражении заговорил: - Слушай, Павел... Я тебя
прошу вести себя прилично. Нельзя же деморализовать людей.
Павел Федосеич выслушал замечание с фальшивым подобострастием, но вдруг
весь взорвался визгливым смехом:
- Деморализация? Ха-ха-ха... Мораль? А где у нас-то с тобой мораль, да
у всей нашей разбитой армии-то с Юденичем вместе?! Чьи мы френчи, да сапоги
носим? Английские. Чье жрем-пьем? Английское да французское. Чье вооружение
у нас? Тоже иностранцев.
- Постой, погоди, Павлуша...