Вячеслав Софронов. Отрешенные люди -
41 >
лучших обстоятельствах.
Яшку с Иваном провели по полутемным, сводчатым переходам, быстренько
обыскали, занесли их имена и звания в толстенный шнурованный журнал, а затем
бесцеремонно втолкнули в сумрачную камеру, закрыли скрипучую дверь едва не в
пол-аршина толщиной, и снаружи глухо лязгнул металлический запор.
... Яшку выпустили на седьмой день по бумаге, доставленной из
Тобольской таможенной конторы. Видно, помог Серафимыч, сообщивший об аресте
ирбитского помощника пристава нужным людям. Зато Зубарев просидел более
недели в холодной сырой камере вместе с какими-то бродягами. Те, казалось,
были даже рады обретению приюта и крыши над головой и целыми днями спали или
резались в самодельные карты. Иван же неимоверно страдал - не столько от
заключения, как от унижения, которое испытывал.
Несколько раз к ним в камеру заходил кто-либо из дежурных офицеров,
присматривающих за порядком. Иван каждый раз требовал, чтоб о нем сообщили
губернатору или в губернское правление, или хотя бы передали весточку отцу о
его заключении. Но в ответ обычно следовало короткое: "Не наше дело", и
офицер, брезгливо морщась, уходил. Когда Иван понял, что одними уговорами
ничего не добьешься, то сделал вид, что заболел, и несколько дней пролежал,
не вставая, на грязном тюремном топчане, отказываясь от пищи. Это
подействовало, и в один из дней утром в камеру, тяжело пыхтя и отдуваясь,
заявился тюремный лекарь из немцев, которого все называли Карлом Ивановичем.
Ивану приходилось несколько раз встречать его в городе, возможно, и тот
узнал заключенного, потому что отнесся к нему с сочувствием, долго мял
короткими пальцами живот, осмотрел горло, потрогал голову. Выбрав момент,
когда сопровождающий лекаря офицер отвернулся, Иван шепнул:
- Христом Богом молю и всем, что вам на свете дорого, сообщите обо мне
Михаилу Корнильеву. Скажите лишь - Иван Зубарев в крепости. Он в долгу не
останется.
Немец, больше для вида, еще долго ощупывал Ивана, тяжело вздыхая, будто