Вячеслав Софронов. Отрешенные люди -
37 >
Там и впрямь некуда было яблоку упасть: на лавках вдоль стен, на
вместительной русской печи, стоящей посреди избы, даже на полу на каких-то
овчинах, ветхом тряпье сидели и лежали люди. На большом столе возле окна
стоял фонарь с огарком свечи, дававшей тусклый свет. В помещении витала
нестерпимая духота от жарко натопленной печи и массы скопившихся
человеческих тел; к тому же вонь от овчин, исподнего белья, портянок, сапог
стояла такая, что хоть нос тряпкой затыкай. Путники, собравшиеся на
постоялом дворе, уже приготовились ко сну и сейчас, позевывая и почесываясь,
неприязненно глядели на вновь вошедших.
- Спаси Господь, - низко поклонился с порога Серафимыч, - счастливо
вечерять честному народу. Просим прощения, что потревожили постояльцев, - и
снова низко поклонился.
Лишь Яшка, стоявший позади него, не проронил ни слова и даже шапку не
снял с головы, а только презрительно морщил нос. Кто-то из дальнего угла
заворчал на хозяина, мол, и так ногу поставить некуда, а он еще двоих
притащил. Но в это время отворилась дверь, впустив клубы морозного воздуха,
и на пороге показался караульный все с той же дубиной в руках. Он
бесцеремонно ткнул Яшку Ерофеича в грудь и проговорил:
- А вот и признал я тебя, аспида, - и с этими словами замахнулся на
него дубиной.
Яшка успел увернуться, кинулся через чьи-то ноги в середину комнаты,
запнулся, упал, зацепил стол, перевернув при том фонарь, свеча погасла, и в
полной темноте, перекрывая возмущенные крики и вопли собравшихся, явственно
слышался рев караульного:
- Убью гада! Вспомнил я тебя! Вспомнил!
Если бы не темнота, то он наверняка бы размозжил Яшке голову, но тот
успел на ощупь пробраться за печь и там притаился. Лишь вахмистр Серафимыч,
которого в темноте зацепил караульный своей дубиной, жалобно причитал и
всхлипывал:
- Не убивайте, братцы, я не при чем тут. Это он все, он...