В.Я.Шишков. Угрюм-река -
98 >
Волчий вой то отдалялся поднявшимся ветром, то был слышен близко,
визгливый, остервенелый. Прохору чудилось, что в звериное завывание
вплетается жуткий человеческий стон. Нет, это гудит в ушах, это болезнь в
голове ходит; конечно же, Ибрагим не будет так стонать.
Палатку трепануло сильным ветром. Облако снега, крутясь, ворвалось в
дымовое отверстие. Вдруг загудела тайга. Вошел Ибрагим, твердый,
решительный. Две глубокие складки лежали меж разметавшихся бровей, губы
плотно сжаты.
- Вьюга. Пурга идет, - отрывисто сказал он. - Ничего, крепись, джигит.
- Он подсел на корточках к Прохору, положил руку на его плечо и с
трогательной нежностью стал глядеть в глаза его.
- Что, Ибрагим, милый?.. Плохи наши дела?
- Якши...
- Яман?
- Якши, якши! Бок - яман... Больно... Кост мозжит, рэбро... - Ибрагим
засопел, брови его поднялись выше, он устало закрыл глаза и ощупью, словно
слепой, водил ладонью по голове и плечам юноши:
- Я люблю тебя, Прошка... Люблю... - Он выдохнул эти слова с
мучительной скорбью, словно навек разлучаясь с Прохором. - Люблю...
От волнения Прохор прерывисто дышал. Он поцеловал морщинистый, мудрый
лоб черкеса и, против воли, прислушался к себе: вот все в нем сотрясается,
мятется. И, как агнец пред занесенным ножом, Прохор доверчиво смотрит на
властителя своей судьбы. Но его сердце замирает, сердце что-то угадывает -
страшное, неотвратимое, - которое слышится и в доносившемся тявканье
голодных зверей и в нарастающем злобном гуденье леса.
- Спи!.. - сказал черкес вновь отвердевшим решительным голосом. -
Крепко спи, не просыпайся.
И от костра еще раз крикнул укладывающемуся Прохору:
- Прощай, Прошка!.. Прощай, джигит... Прощай!.. "Что значит - прощай?
Почему - прощай?" - силился спросить Прохор и не мот.
С открытыми глазами Прохор лежал под шубой. Мысли мелькали мрачные,
короткие, торопливые, как взмахи крыльев быстролетных птиц. В шуме, в говоре