В.Я.Шишков. Угрюм-река -
97 >
прокатилась от плеч через все тело, к ногам: он трясся весь и подпрыгивал,
не в силах совладать с собой. Плотно, с головою он укрылся лосиной шубой, от
которой несло кислятиной и перепрелым мхом. Но дрожь продолжала трепать его
с той же силой.
"...Нет, не может быть, не может быть. На Ибрагима просто что-нибудь
нашло. Завтра все разъяснится, завтра они бодро тронутся в путь. Вперед, на
запад, к Крайску!.. Фу, ты черт... Почему так меня всего кострячит? Горячего
бы чаю кружку... С ромом. Ужасно хочется есть. Эй, Ибрагим!"
Под шубой тепло и глухо.
Плывут над тайгой минуты и часы, заглядывают минуты под шубу, и каждый
миг вырастает в час. Бесконечно длинно тянется время. Что-то среднее между
сном и бодрствованием, что-то тяжелое, нудное шевелится под шубой, гнетет
юную голову, сосет испугавшееся сердце. Может быть, утро? Или еще ночь не
кончилась?
"Волки".
Серые, тощие, изогнувшиеся в три погибели, сверкая голодными глазами,
воют волки. Семь волков.
- Волки! - вскрикнул Прохор и очнулся. Он чуть приподнял шубу, замер.
Заливчато заводил дикий, одинокий волчий голос, потом, отрывисто тявкнув,
подхватывала вся свора. Где-то близко, совсем близко. "Они сожрут коня. Они
сожрут всех коров, овец, телят. Что ж думает отец?.. Эй, вставайте!.."
- Волки! - опамятовался Прохор, сбрасывая шубу и озираясь на убогий
холст намозолившей глаза палатки.
- Ибрагим... Волки... Они сожрут нашего лося... Эй! Ибрагим все так же
сидел перед костром, скрючившись и уткнув лицо в ладони. Вот он приподнял
голову и сказал, посмотрев юноше в лицо:
- Спи, кунак. Это нэ волки. Волк нэт в тайга... Это ветер. Спи.
- Что случилось, Ибрагим! Почему ты говоришь, как плачешь? И глаза у
тебя такие... А?
- Мой нэ плачет. Врешь ты. Мой никогда нэ плачет.
Он засопел, засморкался и вышел наружу.
"Волки, - твердо решил юноша. - Вот оно что... В тот раз выли, теперь
опять... Сожрали мясо. Вот почему такой убитый Ибрагим..."