В.Я.Шишков. Угрюм-река -
95 >
жались друг к другу и с тайным страхом смотрели из-под белых пуховых ветвей
на человека; вот шевельнется человек, вот крикнет, и они распадутся в белый
прах. Но человек стоял неподвижно, молча. Он никогда не видал белого
серебряного леса, и взор его застыл в благоговейном созерцании. Белый
кудрявый лес, белая даль, белесое, чуть позеленевшее на западе небо. Белый
месяц яснел и серебрился, словно неведомая рука торопливо счищала с него
ржавчину. И кто-то стал швырять в небо бледные звезды, сначала скупо - по
две, по три, потом целыми горстями, как пахарь новое зерно.
Когда обманные алмазы замерцали по всему простору и заискрилась снежная
даль, Прохор очнулся, вздрогнул от бодрящего холода и вновь ушел в палатку к
красно-языкому костру.
- Экая благодать, тепло как в шубе-то! - сказал он, раздеваясь, и
сердце его наполнилось нежной благодарностью к угрюмому черкесу. - Почему же
нет его? Не случилось ли что? - спросил он смолистую чурку и, не получив
ответа, бросил ее в пламя.
Рука потянулась к записной книжке. Пальцы перевертывали исписанные
страницы, взгляд рассеянно скользил по ним.
"1898 год. Кажется, конец октября. Число неизвестно", - низко
наклонившись к огню, стал записывать Прохор. "Вот моя болезнь как будто
прошла. Я снова помаленьку оживаю. Может быть, ты, матушка, помолилась обо
мне? Не тоскуй, скоро свидимся. Так хочется поскорей обнять тебя. Хоть на
бумаге поговорю с тобой, милая. Я так далеко от тебя, что, грохай в
царь-пушку, не услышишь. Жив я, жив, матушка! Отец, я жив!! Не скучайте. Вот
напишу страницу, вырву и пошлю к вам с ветром. Или сам явлюсь во сне:
Матушка, почему ты мне не снишься? Ибрагим, друг мой! Ты убил сохатого. Мы
умерли бы от голода - я ведь знаю, что запасов нет. Что ты, ни говори мне,
Ибрагим, голубчик, я знаю, что крупа вся, сухари все. А теперь мы, слава
богу, сыты. Мяса хватит нам на полгода. Матушка, ура! Кричи - ура! Твой