В.Я.Шишков. Угрюм-река -
94 >
происходит там, в тайге.
Наутро Ибрагим, едва проснувшись, вновь принялся за еду. Изголодавшееся
тело ненасытно требовало пищи. Железные челюсти черкеса работали мерно,
сосредоточенно. Накормив Прохора крепким супом, он стал выделывать кожу
зверя, мял, крутил ее и клинком кинжала скоблил грубую мездру. В боку была
нестерпимая боль, от которой сыпались из глаз искры. Но черкес, скрипя
зубами, сдерживал стон, чтобы не тревожить Прохора. Он говорил:
- Вот, кунак, будет тэбэ шуба... Нытки есть, игла есть. Якши...
Теперича, кунак, холод нам - тьфу! Мясо есть. Поправляйся, кунак, да и в
путь... Прямо пойдем, тунгус найдем... А нэ найдем - тьфу! - сами выйдем.
Прохору хотелось крепко-крепко обнять этого горбоносого, с большим
лысым черепом и густыми лохматыми бровями человека.
- Никогда не расстанусь с тобой... Ежели б не ты, смерть бы мне...
Теперь знаю, что такое верный друг.
Сегодня Прохору лучше. Побежденная молодой силой болезнь уходила под
гору. Прохор повеселел. Вот окрепнет, наберет здоровья, и черт ему не брат.
Смастерят с Ибрагимом нарты, нагрузят лосиным мясом и марш-марш вперед.
- Ура, Ибрагим!
Под вечер черкес кой-как кончил шубу.
- На-ка, получай бобра... Все равно - енот, все равно - лис... Давай
бурка мне, ха-ха - теперича мороз - тьфу! Разводи костер, сейчас мяса
принесу: лосиный губа будэм варить, почка в сале жарить. - Черкес от
удовольствия зажмурился и смачно сплюнул. - Пойду.
Прохор надел сшитый на живульку лосиный длинношерстный тулуп и, как
матерый, вставший на дыбы, медведь, выполз из своей маленькой тюрьмы. Он
давно не выходил на белый свет и сразу захлебнулся свежим морозным воздухом.
Глаза юноши воспалены от дыма. Болезнь глубоко вдавила их в орбиты, отчего
на лице его легла печать какой-то особой выстраданной душевной чистоты.
Он шагнул за высокий снежный вал и огляделся. На земле и в небесах
чужая, холодная зима. Деревья как нежить, - белы, мохнаты, в инее. Они