В.Я.Шишков. Угрюм-река -
92 >
Прохор поправлялся туго. Дух Ибрагима все гуще погрязал в унынии.
Кругом чувствовалась смерть, и ее глухой неотвязный скрежет неуемно глодал
живучую душу человека. В помутившихся отупелых глазах черкеса то застывала
смертельная тоска, то вдруг рождалась непреклонная воля жить. Тогда весь он
загорался нервным пламенем, суетливо надевал самодельные лыжи, выползал на
божий свет и, изнемогая от холода, елозил изголодавшимися ногами по пуховому
покрову зимы в надежде поймать нить жизни, которую авось подбросит ему
судьба. Но темная тайна смерти бросала в его сердце лед: кругом мертво и
пусто. Убитый, раздавленный, возвращался черкес домой, залезал под могильный
холм и долго, бесконечно долго сидел угрюмый, неподвижный, тупо посматривая
на бредившего во сне Прохора.
***
Когда вышли все припасы, черкес равнодушно сказал юноше:
- Ну, теперь давай, Прошка, умирать. Пропали мы, Прошка!
Прохор недоуменно уставился взглядом в костистое неузнаваемое лицо
товарища, что-то хотел сказать - язык не повиновался, хотел заплакать - не
было слез. Подбородок его запрыгал.
- Матушка... Милая моя матушка!..
Он залез под бурку, молча лежал там, скорчившись. Сморкался.
Вдруг черкес вскочил и, как ночная кошка, внезапно скрылся из палатки.
Чуть-чуть хрустнуло и вздохнуло вдали. Черкес навострил уши. В небе леденел
мутный лунный круг. Была тишина. Темная, неясная тень виднелась у опушки
леса.
С холодным кинжалом в крепко стиснутых зубах черкес кровожадно полз
вперед, барахтаясь в сугробах. "Лось, сохатый", - играло в его мозгу. Задрав
вверх большую голову с ветвистыми рогами, лось глодал кору молодых осин.
Близко. Глаза черкеса налились кровью, стали остры, как кинжал. И по клинку
отпотевшего зажатого в зубах кинжала текла слюна. Лось стоял боком к
черкесу. Из ноздрей струйками вырывался пар. Слабый веерок дул со стороны
животного: лось не мог унюхать подползавшего врага.
Черкес наметил место пониже левой лопатки и, ринувшись вперед, всадил