В.Я.Шишков. Угрюм-река -
90 >
крепчал, щипало уши - Ибрагим туго завязал башлык. Как дикий олень, не зная
отдыха, он перемахивал огромные валежины, продирался сквозь непролазные
заросли - тайга пуста. Ибрагим пал духом. Ниоткуда не ждал он теперь
спасения: пороху нет, спичек нет, пища на исходе. Как быть? Назад идти, в
Ербохомохлю? - добрых полтыщи верст - дурак пойдет. Вперед? - неведомо куда.
Сидеть на месте - дожидаться тунгусов? Но беглец со страху, наверное, увел
их всех на край света.
Измученный, черкес вышел на берег. Желтели и краснели осенние кусты, с
осин тихо сыпалось золото листьев, и, словно летом, зеленела кругом тайга.
Но шумная Угрюм-река скована морозом, ледяной хрустальный гроб закрыл над
ней крышку до весны.
Ибрагим с высокого яра кинул в реку грузный камень. Лед от ушиба
побелел, но не сломался, и камень, крутясь, заскользил, как по маслу, по
ледяной коре.
- Цх! Плохо...
Белки его глаз окрасились желтым, щеки втянулись, неестественный оскал
зубов придавал лицу выражение крайней растерянности.
Да, пожалуй, все кончено. Но ни слова, ни намека Прохору. Черкес знает,
что с ним делать. Сначала Прохора, потом самого себя...
Ибрагим любовно и трепетно, с неколебимым религиозным чувством взглянул
на рукоятку своего неизменного товарища - кинжала и быстрой, легкой походкой
пошел лоснящимся льдом к шитику.
Весь ветер, всю ночь, весь следующий день валил хлопьями снег, и земля
на аршин покрылась сплошным сугробом. Ночью где-то близко, не переставая,
ухал; он бормотал студеную зимнюю сказку, наводя жуть на одиноких, ожидавших
своей участи существ.
Прохор, с головой укутанный буркой Ибрагима, тихо дремал. Тот
несчастный день, когда бросил их тунгус, не прошел для Прохора даром: его
трепала лихорадка.
Черкес сердит и мрачен. Черт! Надо было бы ограбить тунгуса, отнять от
него меховую парку. Если б попался он теперь, черкес вместе с паркой содрал
бы с него живую кожу. Кровь? Пусть кровь. Вот он, Ибрагим-Оглы, сидит в