Классика

79 >

     Две раны в сердце Марьи Кирилловны:
     "И как тебе не стыдно, Петр Данилыч... До седых волос дожил,  а  сам...
Обидно ведь..."
     Но другая рана горше - день и ночь огнем горит:
     "Сын, Прошенька... Жив ли?"
     - Ты вот сладкой наливкой меня чествуешь, а что  в  сердце  моем  -  не
примечаешь, - говорил Петр Данилыч темным сентябрьским вечером, попивая чаек
внакладку у любезницы своей Анфисы Петровны Козыревой.
     - Твое сердце с перцем, - играючи, погрозила Анфиса своим мизинчиком  и
засмеялась. - Хитер ты больно, впустую хочешь со мной сыграть. Смотри, не ив
таковских я. Ни с чем отъедешь.
     - Пригожа ты, а ум у тебя, как у кошки у слепой. Я про сына речь  веду.
Понимаешь, - нет?
     - Как не понять, понимаю. Хи-хи-хи!.. - И вдруг изменилась, кольнуло ей
что-то в сердце, помимо воли, так, налетело неведомо откуда, вдруг. - Ты про
сына речь ведешь? Да уж сын ли он тебе? Да полно, не подкидыш ли?
     - Чего такое?
     - Неужто своего сына кровного послал бы на погибель? Ведь на  погибель,
а, Петруша? - - Молчи! - угрюмо сказал Петр Данилыч, глядя на ее губы, на ее
беспечальные, внезапно загрустившие глаза.
     И оба пили чай молча; наливку  пили  молча;  ни  слова  больше,  трудно
говорить.
     Домой ушел Петр Данилыч не простившись.  Ночь  была.  Под  ногами,  как
тонкое стеколышко, колюче потрескивал новорожденный ледок на лужах, и сердцу
отцовскому становилось больно.
     Анфиса же долго мучилась бессонницей. Всю ночь сама себя  спрашивала  и
не могла ясный ответ сыскать: почему вдруг заныло ее  сердце,  почему  милый
мальчик на мысли всплыл неведомо откуда, так вот, вдруг?
     И запомнила  она  этот  вечер,  эту  ночь  странную,  и  не  хотела  бы
запоминать, но, помимо ее воли, не спросись ее, велел  кто-то  запомнить  на
всю ее, Анфисину, неспокойную жизнь-учасчь.
     "Жив ли?"

***

     Ночевал в эту глухую ночь в доме Громовых какой-то вшивый бродяга  Иван
Непомнящий. Пожалуй, и не пустила бы к себе  за  порог  такого  гостя  Марья

Следующая

79 >