В.Я.Шишков. Угрюм-река -
78 >
От неумолчного шума и гуденья у Прохора кружилась голова, замирало
сердце. Но опьяненная душа его - на крыльях.
Вместе с Ибрагимом подплывали к воротам в ад. Ад кипел и пенился. С
шитика, все более и более увлекаемого течением, буруны волн казались
огромными, страшными. Как могилы на заклятом погосте, они росли,
проваливались, вырастали вновь. Заря была холодная, желтая. И кругом было
жутко: холодный погост, холодные могилы, смерть. Шитик от страху закрыл
глаза, незряче мчал вперед.
- Простимся, Ибрагим... На всякий случай... Прощай, Ибрагим!..
- Зачем прощай!.. Здравствуй!
- Прощай, Ибрагим! - со всех сил последний раз крикнул Прохор.
- Джигит!..
И все потонуло в грохоте. Ярко вспыхнула заря на небесах.. Громыхающим
огнем засверкали брызги, шипя и взвизгивая, закувыркалась, запрыгала тайга,
небо упало в волны, и все клубилось в адском бешеном котле.
- Греби, греби!
- Ух-хх!
- Молись богу!
- Право держи!
Крики, грохот, гул. Конец.
13
"Кажется, время было бы Прохору и весточку о себе подать, ведь на санях
уехал, чуть весна обозначаться в небе стала, а теперича белые мухи
закружились, вот-вот покров придет. Время бы Прохору до Крайска-города
добраться, а там, сказывают, по струне стафет во все концы сигает; стало
быть, и в здешний городишко можно бы стафет прислать. Ездил в город за
стафетом приказчик Илья Сохатых, - ни с чем вернулся: лишь красного сафьяна
сапоги себе привез да маскарадных, к святкам, харь".
Так думала о судьбе своего сына робкая, забитая Марья Кирилловна,
скучало ее материнское сердце, и сны она видела недобрые. Кусок не лезет в
горло, похудела; вот все бы сидела, да и думала о нем, о ненаглядном
Прохоре: где-то он, где-то бедная его головушка; в этакую страсть поехать,
да еще с каким-то черкесом неумытым.
"А отец, Петр Данилыч Громов, что ему?.. Гулеванит себе во здоровье с
Анфиской подлой, сорит деньгами. В открытую теперича пошел".