В.Я.Шишков. Угрюм-река -
77 >
камень: куда бы ни спустили чурку, она неизбежно неслась, как к магниту, к
зеленой плеши чудовищной башки.
Обескураженные, печально поплелись к шитику.
- Что ж делать?
- Плыть! - сказал Ибрагим твердо. - Зимовать, что ли тут?
Выбора не было, где плыть. Один путь: в широкое хайло смерти. Вопрос,
когда совершить самоубийство: немедленно, на пустой желудок, или сначала
наесться до отвала и в завершение пуститься в смертный бой. Пусть он будет
последней чарой игривого вина, отравленного сильным ядом.
Но когда дух взвинчен и рвется к победе, к гибели, в неизбежный бой -
плоть безмолвствует: у путников вдруг исчез алчный перед этим аппетит.
- Кончено! Едем!
Ибрагим поддерживал в Прохоре возбужденную предстоящей схваткой
бодрость, называл его джигитом, отрывочными, нескладными фразами рассказывал
о тех опасностях, которым ежеминутно подвергается горный, на Кавказе,
житель. А постоянные набеги, а стрельба, удар кинжалом в грудь? А знает ли
Прошка месть, - кровную месть на Кавказе? О, штука страшная, не этому
паршивому порогу чета. Из рода в род!
- Ничего, джигит, нэ робей! Нэ умрем... Целы будем!
- Я знаю, что не умрем, выплывем.
- Молодца, джигит!.. Всегда так... В бою чалвэк спеет.., как пэрсик. В
двадцать лет орлом будышь. Ничего, джигит... Молодца! Кынжал как закаляют -
знаешь? В огонь да в воду - жжих!.. В огонь да в воду. Так и чалвэка надо...
Крэпка будышь, сильна будышь!
Прохор глубоко, свободно дышал, глаза горели, и жег щеки молодой задор.
Он внимательно, любовно слушал Ибрагима и проникался к нему уважением, как к
отважному герою.
- Вот только продукты... Мало их у нас. Недели на две, на три, - оказал
он. - Может, перенести их за порог? А то вдруг опрокинемся?
- Ерунда, - резко оборвал его черкес. - Нэ надо думать. Будышь думать -
утонешь, не будышь думать - нэ утонешь. Цх!
Вечер угасал. Кругом неуютно, одиноко, холодно. Порог ревел седым
древним ревом, и, казалось, ревела вместе с ним озябшая тайга.