В.Я.Шишков. Угрюм-река -
71 >
- Отдохнул бы...
- Я шажком теперича, тихохонько... Плывите, провожу я...
Белый дед долго виднелся на зеленой хвое и крестил широким крестом
плывущую ладью.
12
Еще четыре дня подвигались путники вперед под манящими лучами солнца.
Дни были безветренные, теплые, вечера с золотым закатом, а ночи - звездные,
с крепким инеем; путники стали мерзнуть. Прохор ложился спать не раздеваясь.
Ибрагим чаще подбрасывал в костер сухих смолистых пней.
День стал короток, вечер наступал быстро, почти сразу же после заката,
и торопливый сумрак охватывал собою все кругом: плыть становилось
невозможно, и путники, измученные беспрерывной работой, все-таки принуждены
были урывать у сна часы. Они подымались задолго до солнца, по очереди
досыпали в дороге, не пыльной, не тряской, единственной: все пути земные
навек пригвождены к месту, только волшебный путь реки весь в вечном
движенье, даже мертвецки спящего умчит он на своей груди: почивай,
проснешься в океане.
Угрюм-река повернула от Ербохомохли на закат.
На пятые сутки седым глубоким утром путники враз, словно по уговору,
оторвались от сна и ахнули: была зима!
Густым ковром лежал повсюду снег, плешивые сопки нахлобучились белыми
колпаками, и тихое плесо, где стоял шитик, в одну ночь сковало льдом. Над
головами клубился холодный туман; он плыл неторопливо от таежных дебрей к
бледному, еще не закатившемуся месяцу.
- Прошка! Что же это? Цх!..
Прохор не сразу пришел в себя. Его ошеломил этот внезапный переход от
солнечных, почти летних дней к зиме, и все, что видел он теперь перед собою,
представилось ему большим погостом.
- Вот так уха! - присвистнув, протянул он, стряхивая со своей бурки,
под которой спал, целые сугробы снега. Развешенная у потухшего костра,
волглая от вечерней росы одежда была тверда, как кол.
- Есть хочу... Разводи костер, - спокойно сказал Прохор. - Не бойся! -
Он зябко вздрогнул, схватил топор и со всех сил принялся рубить смолье.