В.Я.Шишков. Угрюм-река -
66 >
Ибрагим молча, сосредоточенно пил чай и вытирал потную лысину грязной
тряпицей.
- Ты, Прошка, не захворал ли?
- Нет, - ответил Прохор, - а так чего-то... - Он вспомнил о доме, о
родителях. Захотелось приласкаться к матери, - она так любит его, так
бережет, угощает малиновым вареньем... С каким бы удовольствием съел он
хорошую долю сладкого пирога с густыми-густыми сливками или тарелки три
киселя из облепихи. Так наскучили эти сухари, эта рыба, это оленье мясо, -
все одно и то же, сегодня, завтра. Разве бросить все к чертям? Нет, взялся
за дело - делай! Надо же ему на самом деле выведать: где на всем течении
реки выходят с богатой пушниной тунгусы, где притаились русские торговцы?
Таков наказ отца.
Ветер толкался в утлые рамы, плохо вмазанные стекла уныло дребезжали и
попискивали, как издыхающие комары, - Ты, Ибрагим, о чем думаешь?
- Ни о чем.
На самом же деле думы Ибрагима были мрачны. Его охватило сомнение.
"Куда шшть, зачем? Ведь впереди ни одного жилого места, безлюдье, дичь. Кого
же Прохор будет там расспрашивать? Это шайтан, а не отец! Зачем он послал
сына на такую явную погибель?"
Лампа горела тускло. На печи сидел жирный кот; от безделья он умывался
и посматривал на незнакомых желтыми, как осенние листья, глазами. Вошел,
пошатываясь, босой мужик-хозяин. Черный, лохматый, растрепанный, словно
после драки. Он рыгнул, поскреб поясницу, сел на пол и стал что-то говорить.
Но во рту будто каша, - мямлил, и выговор он имел странный: скалы называл
"школы", "сохатый шол" у него звучало: "шохатый сол". Гнусаво и тягуче
рассказывал про медведей, про их повадки, как охотники запирают медведя в
берлоге елками - срубят небольшую елку да в берложий лаз и всунут, а медведь
сгребет елку да к себе, еще сунут - он опять к себе.
- Вшо к шобе, да вшо к шобе.
- Пошел вон! - желчно крикнул на него черкес. Мужик поскреб с
ожесточением обеими руками лохмы, раскачался, встал и, рыгнув на всю избу,