В.Я.Шишков. Угрюм-река -
60 >
с его дочкой. Хвалил ее на все лады, а подвыпив, строго приказал дочке
раздеться: пусть бойе посмотрит, это ничего, надо показывать товар лицом.
Пусть. Когда старик стал кричать на девушку и махать кулаками, та с хохотом
выбежала вон и больше не возвращалась. А старуха ударила его в лоб
замазанной тестом ложкой, - старик заплакал, лег возле костра и, свернувшись
калачом, тотчас же уснул.
Лицо Прохора вновь стало юным. Он лежал, закрыв глаза, на губах улыбка.
А думы безудержно уносили его все дальше, дальше.
Тишина. Всплескивают весла. "Должно быть, шитик". Нет, это камыши
шумят. Нет, соболь крадется к задремавшей птице.
- Бойе... Проснись, бойе...
Прохор открыл глаза. Склонившись над ним, сидела девушка. Маленькие
яркие губы ее улыбались, а прекрасные глаза были полны слез.
- Значит, хочешь уйти, покинуть?
- Да, хочу... - сказал Прохор, и ему стало жаль девушку. - А может
быть, останусь. Поплывем с нами.
- Нет, нельзя... Я в тайге лежу. Меня караулят.
- Что значит - лежу? Кто тебя караулит?
- Шайтаны, - сказала она и засмеялась печальным смехом. - Еще караулит
отец. - Она совсем, совсем хорошо говорила по-русски, и голос ее был нежный,
воркующий.
Прохору лень подыматься. Он взял ее маленькую руку и погладил.
- Как тебя звать?
- Синильга. Когда я родилась, отец вышел из чума и увидал снег. Так и
назвали Синильга, значит - снег... Такая у тунгусов вера...
Звезд на небе было много. Но самоцветных бусинок на костюме девушки еще
больше. Прохор ласково провел рукой по нагруднику-халми. Грудь девушки
всколыхнулась. Девушка откинула бисерный халми и прижала руку юноши к зыбкой
своей груди:
- Слушай, как бьется птичка: тук-тук! - Она совсем близко заглянула в
его глаза. Нашла его губы, поцеловала. - Бойе, милый мой, - в голосе ее
укорчивая тоска, молящий стоп.
Прохору стало холодно, словно метнуло на него ветром из мрачного
ущелья.
- Вот, лягу возле тебя... Обними... Крепче, бойе, крепче!.. Согрей