В.Я.Шишков. Угрюм-река -
57 >
бог!
В стойбище жили три семьи. Пылал огромный костер - гуливун, - возле
него суетились бабы, старые и молодые; они стряпали, варили в котлах мясо.
Сухопарый тунгус в грязнейшей рубахе и с длинной черной, как у китайца,
косой ссекал с мертвой оленьей головы рога. В стороне сидела жирная старуха
с голой, неимоверно грязной грудью. Она скребла острым скребком растянутую
оленью шкуру, выделывая из нее замшу - ровдугу. Возле нее стояло сплетенное
из бересты и обмазанное глиной большое корыто, доверху наполненное прокисшей
человеческой мочой, в которой дубилась кожа. Старуха все время что-то
бурчала себе под нос толстым голосом и страшно потела от усилий.
- Э, бойе... Э!.. - она не умела говорить по-русски, но Прохор понял,
что она просит ружье. Глаза ее вспыхнули.
Старик тунгус, все время не покидавший Прохора, сказал ему:
- Это мой баба... Шибко хорошо стрелят.., медведя бил, самого
амикана-батюшку... Шибко много... Борони-и-и бог!.. Вот слепился...
Мало-мало кудой глаз стал...
Старуха вертела в руках ружье, прищелкивала языком, вскидывала на
прицел: "бух-бу-х!" и радовалась, как ребенок.
Над небольшим костром у чума суетилась в работе молодая женщина. Ей
жарко - солнце припекало не на шутку - она по пояс нагая, только грудь
кой-как прикрыта сизым халми <Халми - кожаный нагрудник.>, вышитым бисером и
отороченным лисьим мехом.
В разговорах со стариком Прохор воровским взглядом ощупывал стройную
фигуру женщины - от черных с синим отливом волос до маленьких босых,
покрытых грязью ступней.
- Это мой дочка... - сказал старик. - Мужик сдох, околел маленько. Одна
осталась. Больно худо.., совсем худо. Мальчишку надо, а не рожает... - и
голос старика стал грустным. - Я богатый: много олень, пушнина, да то да
се... Умру, кто хозяин? Ой, шибко мальчишку надо, внука. Вот останься, бойе,
поживи мало-мало. Она шибко жарко обнимат, хе-хе-хе... Борони бог как! Рази
кудой баба? А? Оставайся, любись. Родит мальчишку, уйдешь тогда...