В.Я.Шишков. Угрюм-река -
44 >
Илюша?
- Ну как это можно. Женщина, можно сказать, во цвете лет... В поэтичном
одиночестве. И все такое...
За чаем Илья врал, рассказывал анекдоты про монахов, Анфиса хохотала,
отмахивалась, затыкала уши.
- Дурак ты какой!.. И за что тебя девки любят? А, Илюша? Рябой,
курносый, чахоточный, чисто овечья смерть.
- А вот вы когда меня полюбите? - спросил он, нервно кусая губы.
- Никогда.
- Не правда ваша... Могу сейчас доказать-с... Он подкрутил усы
колечком, утер потное лицо надушенным шелковым платком, и глаза его из
масленых стали умоляющими.
- Анфиса Петровна, ангел! Ну, один только поцелуйчик.., в щечку, Анфиса
Петровна? Но та хохотала по-холодному.
- Это мучительство. Как вы не понимаете? Я усиленно страдаю...
- Дурак ты, вот и страдаешь, - лицо Анфисы вдруг стало ледяным, она
словно студеной водой плеснула на распалившееся мужское сердце, и Илья,
окутанный внезапным жаром страсти, бросился к Анфисе и жадно схватил ее за
талию.
- Голубочка! Пшеничка!.. Пощадите мой нервоз... Вдруг в завешенное
окошко кто-то постучал.
- Сам! - в один голос прошептали оба. Со страху у приказчика даже
веснушки побелели. Он заметался.
- Полезай в подполье, да проворней. Убьет... Ну!.. Она прихлопнула за
ним тяжелую западню в полу и поперхнулась шаловливым смехом. Стучали в
калитку.
Анфиса отперла.
В белой фуражке, высоких сапогах, поддевке вошел Петр Данилыч. Он
оправил густые усы.
- Страсть сладка, чертовка... А что это накурено? Гости были? А?
- Я сама.
- Сама? Давно ли куришь? На-ка, покури... Она курнула и закашлялась.
- Крепкая очень.
- Крепкая? - Петр Данилыч засмеялся, снял фуражку. - А я сам-то нешто
не крепкий? Эвота какой!.. Грудь-то, кулаки-то...
- Богатырь, - улыбнулась Анфиса. Густые, льняного цвета волосы ее
закручены сзади тугим узлом, малиновые губы полуоткрыты.
Он поймал ее белые руки, притянул к себе. Она села к нему на колени.