Классика

38 >

     - Ты чего? Это ж месяц.
     В  окно,  как  призрак,  тянулся  свет  луны,  тени  приникли  к  полу,
присмирели, и тьма стала неподвижной, выжидающей.
     Шли густыми зарослями. Месяц освещал им путь. Пихтач,  сосны  и  боярка
цеплялись за Прохора, предостерегающе шумели, не пускали, с размаху хлестали
по лицу.
     - Ну, вот смотри, - сказал Фарков, кивнув вверх и закуривая трубку.
     На двух врытых высоких  столбах  лежала  колода.  Она  сверху  прикрыта
широкими кусками бересты. Береста голубела и, казалось, вздрагивала,  словно
лежавший под ней мертвец тяжко вздыхал.
     "Это ветром", - одинаково подумали оба,  но  голубой  тихий  воздух  не
колебался. Месяц привстал на цыпочки и никак не мог  подняться  над  тайгой,
только лениво поводил серыми бровями: "Эй, вы! Полунощники!" В  щель  колоды
свисал плетью черный жгут.
     - Это ее коса... Шаманки-то...
     - Черная какая!
     Голоса  их  казались  чужими,  словно  звучали  из-под  корней   тайги.
Взглянули друг на друга: лица бледно-зеленые, как у мертвых. Прохор ощутил в
груди щемящий холодок.
     Вдруг, внезапно вскрикнув, они кинулись прочь.  Жуткий  страх  мчал  их
через тьму и непролазную трущобу, как белым днем по широкой степи.
     Шитик бестолково резал воду, белые весла судорожно взмахивали, хлопали,
словно окоченевшие руки утопающего. А вслед несся из тайги  свирепый  свист.
Но Прохор, опамятовавшись, понял, наконец, что это из его собственной  груди
вылетает со свистом воздух. Он бросил весла и  отер  со  лба  холодный  пот.
Обоим было до смерти стыдно. Избегали смотреть друг  другу  в  глаза  и,  не
перемолвившись словом, оба повалились спать.
     Сон Прохора  неспокойный,  огненный.  Красное-красное  -  кровь.  Земля
красная, небо красное, красная тунгуска в  кумачах,  шаманка:  "Бойе,  друг,
обними меня!.. Ну, крепче, крепче!" Истомно,  жарко  Прохору,  сладостно.  И
слышит он голос: "Вставай, Прошка... Время!"
     Прохор проснулся. Ибрагим  трясет  его  за  плечо  и  смотрит  строгими

Следующая

38 >