В.Я.Шишков. Угрюм-река -
37 >
кол, припиравший снаружи дверь, и оба они, набожно перекрестившись, шагнули
в избу. Кромешная тьма в избе. Должно быть, месяц скрылся в облаках.
- Что это? - прошептал Прохор.
- Где?
Ему показалось: светятся во тьме два горящих угля, как пара волчьих
глаз. Вот всколыхнулся воздух, что-то мягко прошумело, угли погасли, но
через мгновение вновь загорелись в другом месте. Прохор уцепился за руку
мужика.
- Ничего... Это я знаю кто... Это филин, - сказал Фарков спокойно,
зажег огарок и направился в угол, где светились глаза. Но там ничего не
оказалось, кроме черной закоптевшей иконы.
- Оказия, - протянул он, осматривая все углы, - это она, стало быть...
- Кто?
- Ну, кто, кто... Не понимаешь, что ли? Прохор не заметил, что голос
Фаркова борется со страхом, и весело сказал:
- Интересно!..
Фарков с удивлением посмотрел на него и, пристыдившись, успокоился.
- Вот плешастый-то твой не верит, а, между прочим, после Антипа здесь
жил солдат из деревни Оськиной. Поплывем мимо, - можешь справиться. Ему тоже
видимость была, вот в это самое оконце колдовка-то к нему лазила, - Фарков
поднял над головой огарок. - Видишь?
В верхнем конце под самым потолком - дыра.
- Вот шаманка и летала кажину божью ночь к солдату, а тот выпить не
дурак, да в пьяном положении с тунгуской-то и снюхался. Да как и не
слюбиться. Уж очень собой-то пригожа была, не девка - сахар. Сильно солдат
одобрял ее. Ведь солдат-то думал, что она живая, а на поверку-то вышло -
мертвая, самая настоящая покойница.
- А где же она похоронена?
- Вот пойдем, коль не боишься.
Прохор с тревогой осмотрелся. Живая тьма сгущалась, напирала, хотела
притушить огарок, как морской маяк волна. Чужие тени мягко шмыгали во тьме,
падали, вставали, тянулись к Прохору. Вот словно бы ударили ладонь в ладонь,
и с тихим смехом кто-то пустился в пляс - ближе, ближе - кто-то голубой,
трепещущий, холодный.
- Пойдем, Фарков! - в страхе метнулся Прохор к двери.