В.Я.Шишков. Угрюм-река -
33 >
молотили его по чем попало.
Ибрагим остановился, улыбка скользнула по его лицу.
- Ничего... Пускай... Пырвычка будет... - Но вдруг его ноздри с шумом
выбросили воздух:
- Геть, геть! - и звонкая сталь у бедра звякнула по-строгому:
- Кинжал нэ видишь?! Смерти хочешь? Цх! Режь!
Как овцы от кнута, парни молча - прочь, пьяные ноги не знали, куда
бежать, и взмокшие спины в страхе чувствовали по рукоять вонзавшийся меж
ребер черкесский нож. Парни падали, хрипели, ползли умирать в кусты,
сталкиваясь друг с другом лбами. Один бросился в реку, но и там мстящий
клинок настиг его: парень завизжал, как поросенок, и забулькал в воде.
А черкес меж тем стоял на месте, добродушно удивляясь трусости гуляк.
Потом шагнул к растерявшемуся Прохору, ощупью сгреб его за шиворот, высоко
приподнял, как ягненка, и встряхнул:
- Будэшь дэвкам бегать?! Будэшь водку жрать?! Прохор шипел, плевался.
- Геть! - крикнул Ибрагим и швырнул его на землю. Прохор внезапно
протрезвел и вмиг проникся к Ибрагиму уважительным страхом, себя же
почувствовал маленьким, несчастным. Он всхлипнул, словно наказанный ребенок,
и, виновато съежившись, поплелся домой.
За ним угрюмо, важно шагал черкес. Ему хотелось приласкать Прохора,
заглянуть в его глаза, сказать теплое, ободряющее слово.
- Другой раз ребра ломать будэм! Щенка худой! - визгливо крикнул он.
Прохор, пошатываясь, надбавил шаг.
Парни всю ночь до зари буйным табуном ходили по деревне,
останавливались возле дома Татьяны, вызывали черкеса на честный кулачный
бой.
Поутру Татьяна плакала горько, щеки ее горели от двух звонких пощечин,
что влепил отец. Мать, пофыркивая, возилась у печки и растерянно сморкалась
в фартук.
А черкес, засучив рукава, усердно скреб кинжалом вымазанные дегтем
ворота, смывая с них девичий позор. Татьяна уткнулась лицом в подушку, плечи
вздрагивали, катились слезы.
И еще нужно Татьяне плакать много-много. Прохор Петрович! Прощай.