Классика

32 >

вино  в  широкий  рот,  как  грянул  неимоверной  силы  громовой  удар;  все
подпрыгнули, хватаясь друг за друга: всем показалось, что баня провалилась в
тартар.
     - Вот так вдарило! - сказал кто-то.
     Беседа не клеилась: не о чем было говорить, всех связала одна мысль,  и
эта мысль черна,  как  стены  бани.  Впрочем,  водка  брала  свое:  молчанка
сменилась шепотом, а там и загрозили.
     Но в эту  минуту  Прохор  плохо  слышал.  Прохор  был  в  своей  мечте,
сладостной, влекущей. Все бурливей становится  река,  шитик  мчится  быстро,
Прохор в веслах, Таня на корме. Солнце, легкий ветер, паруса. А  по  берегам
цветы, цветы. И не  цветы,  -  червонцы,  золото.  "Таня,  золото!"  -  "Да,
Прошенька, золото". - "Таня, мы будем жить с тобой в хрустальном дворце".  -
"Да, Прошенька, да". А вот и вечер, ночь. Тихо малиновка  поет,  тихо  волна
голубая плещет, шепчутся на рябине листья. И течет горячая по жилам кровь, и
в одно сливаются влажные губы:
     "Таня, милая моя". - "Ой, Прошенька!"

***

     - Ой, Прошка! - Это там в избе.
     Сквозь зыбучий мрак непогожей ночи, сквозь вспышки  молний,  хлюпая  по
грязи, падая, мчался вдоль деревни Ибрагим. Торопливая дробь дождя и  глухие
раскаты грома не могли заглушить ни лая собак, ни отчаянных криков и  ругани
там, у речки, возле бани. Вот хрустнула с  крепким  треском  выломленная  из
частокола жердь, и загремел высокий знакомый голос.
     "Прошка это воюет", - с удовлетворением подумал Ибрагим,  ускорив  бег.
Он натыкался во тьме на изгородь, на избы, на стоявшие среди  дороги  сосны,
вот утрафил в нужный переулок и, шурша обсыпавшимися камнями,  покатился  по
откосу вниз.
     - Он чутко слышал, как свистела в воздухе жердина, как  пьяно  орали  и
крякали парни, вот палка щелкнула, словно по  горшку,  кто-то  крикнул:  "Ой
ты!" - и крепко заругался.
     "Прошка".
     Тьма озарилась медлительным блеском молнии. Перед Ибрагимом всплыла  из
мрака живая куча тел.  Вниз  лицом  валялся  Прохор,  кулаки  парней  смачно

Следующая

32 >