Классика

27 >

хошь.
     В глазах Тани была молодая страсть и настойчивая уверенность. "А я тебя
поцелую... А ты мой..." - говорили ее жадные глаза.
     Что-то непонятное, новое шевельнулось в Прохоре. Он сказал:
     - Душно как... - и вышел на улицу.
     Утро было солнечное. На лугу пылали желтые лютики.  Прохор  осмотрелся.
Деревенька, куда прибыли они вчера с Ибрагимом, маленькая.  Избенки  ветхие,
покосившиеся.  Лишь  дом  Тани  выглядел  богато:  четыре  окна  на   улицу,
занавески, герань, гладко  струганная  крыша,  дверь  с  блоком  в  мелочную
лавчонку, над воротами расписанный в синий цвет скворечник.
     Прохор спустился к берегу. Узенькая, тихая река дремала.
     "Вот она какая - Угрюм-река, - разочарованно  подумал  юноша.  -  И  на
реку-то не похожа".
     Он сбросил с правого плеча бешмет и швырнул через реку камнем.  Урча  и
воя, словно большой шмель, камень пулей пересек пространство  и  ударился  в
румяно-желтый под солнцем ствол сосны. Прохор опустился к  урезу  воды,  где
мужики конопатили шитик.
     - Что же река-то ваша какая маленькая? Камнем перебросишь.
     Отец Тани, черный как грач, оторвался от работы и сказал:
     - Силы не набрала... Она еще взыграет. Вот ужо к Петровкам,  когда  все
болота оттают в тайге. Поди, умучился дорогой-то?
     Да, он устал вчера изрядно. Тридцать  верст,  отделяющие  Почуйское  от
этой деревеньки, показались ему сотней. Грязь,  крутые  перевалы,  валежник,
тучи комаров.
     - Вот погодите, - сказал хвастливо Прохор. - Через десять лет пророю от
вашей Угрюм-реки к Большому Потоку канал. Тогда в Почуйское будете на лодках
плавать. А то и пароходы заведу.
     - Нет, брат паря, - насмешливо возразил второй  мужик,  -  еще  у  тебя
кишка тонка.
     - Чего ты понимаешь, медведь! А я знаю.
     - Знаешь ты дуду на льду.
     - Осел! - заносчиво крикнул Прохор.
     Мужик раскрыл рот, чтобы покрепче обложить мальчишку, но,  встретившись
с его гневными глазами, нагнулся к шитику и с  сердцем  затюкал  кианкой  по
конопатке.

Следующая

27 >