В.Я.Шишков. Угрюм-река -
18 >
наушниками шапке. - Анфиса! Батя!
И в тесной прихожей, где столпившиеся гости тыкались пьяными головами в
чужие животы, в зады, Петр Данилыч громко, чтоб все слышали, говорил
оправлявшей пуховую шаль вдове:
- Хоть я, может, и не люблю тебя, Анфиса.., при всех заявляю и при тебе
равным манером, отец Ипат... Что мне ты, Анфиска? Тьфу!.. Из-под дедушки
Данилы горшки носила. Ну, допустим, рожа у тебя.., это верно что, и все
такое, скажем в аккурате... Одначе едем кататься вместях. Назло бабе своей.
Реви, фефела, реви... Едем, Анфиска!!!
Под звездным небом все почувствовали себя бодрее. Отец Ипат прикладывал
к вискам снег и отдувался.
Тройка вороных смирно ждала.
- Марковай, слезовай! - шутливо проблеял батя кучеру Марку, копной
сидевшему на козлах в вывороченной вверх мехом яге и собачьих мохнатках.
- Слезовай, Марковай!
- А ты сам, батя, что ли?.. Мотри, кувырнешь хозяина-то, -
покарабкалась с козел, бухнула в сугроб копна.
- Ну, скоро вы? - горел нетерпением купец.
- Живчиком!.. Марковай, ну-ка засупонь меня... Не туго!., пошто
туго-то?! - хрипел отец Ипат. - Аж глаза на лоб. Уф!.. Ну, и нажрался... -
Перетянутый кушаком по большому животу, он взгромоздился на козлы, забрал в
горсть вожжи и, взмахнув кнутом, залихватски свистнул:
- Ну-у вы!.. Богова мошкара.., фють!!.
Гладкие кони закусили удила, помчались. На первой же версте, на
повороте, сани хватились о пень, седоки врезались торчмя в глубокий сугроб,
а тройка, переехав священника санями, скрылась.
- Править бы тебе, кутья прокислая, дохлой собакой, а не лошадьми! -
выпрастывая из снега хохотавшую Анфису, сердился Петр Данилыч.
- Но, но... Ты полегче... - подбирая меховую скуфью с рукавицами,
огрызался отец Ипат. - И не на таких тройках езживали.
Вся сельская знать, бывшая на именинах, мучилась животами суток трое.
Отец Ипат благополучно отпился огуречным рассолом, пристав перепробовал все