Вячеслав Софронов. Кучум. Книга 3 -
72 >
по Кашлыку. Алей, самый старший, настоящий богатырь! Уже сам несколько раз
водил сотни в походы.
-- Хан все воюет? -- грустно усмехнулась Зайла-Сузге.
-- Конечно. И я ходил на усмирение бунтовщиков, потеснил соседей,
показал им нашу силу. Да зачем женщине знать о войне? -- высокомерно обронил
он. -- Женское дело -- рожать детей.
-- Ты очень изменился, -- Зайла-Сузге больше не задавала вопросов, а
ушла к себе, принялась за шитье.
Поиграв некоторое время с Сейдяком, Мухамед-Кул простился. А она
поняла, что вряд ли еще когда-нибудь он приедет к ним. Он стал мужчиной,
воином, и для него женщина -- всего лишь женщина.
-- Да, чуть не забыл, -- протянул он перед уходом большой сверток, --
старый рыбак просил передать.
-- Назис? Помнит меня? -- воскликнула Зайла-Сузге, развязывая сверток,
в котором лежали несколько вяленых огромных рыб. -- Спасибо ему. Ни за рыбу,
хотя и за нее тоже, а что помнит меня. Передашь?
-- Передам, если встречу, -- небрежно ответил Мухамед-Кул и выехал со
двора.
Долго еще грусть не покидала ее после отъезда человека, что спас ее
когда-то, вырвал из Девичьего городка, помог добраться до Бухары, а
теперь... теперь у него своя жизнь, в которой для нее просто нет места.
"А в чьей жизни есть для меня место? Кому-нибудь я нужна?! -- горестно
спрашивала она себя. -- В чем я провинилась, что должна жить в одиночестве,
всеми забытая?" -- и не находила ответа. Изредка она навещала престарелую
Анибу, с которой делилась своими горестями, единственного человека, кому
могла выплакаться, рассказать обо всем и услышать в ответ заботливое,
ласковое слово участия. Единственный близкий человек в этом городе... Пусть
она не могла ничем помочь, но для женщины порой сочувствие гораздо важней
всего остального. И еще, к чему призывала ее Аниба, -- смириться и ждать.
Ждать без ропота на свою судьбу, жить, как и она прожила свою долгую жизнь.
И, глядя на старую слепую женщину, Зайла-Сузге понимала, что это и есть ее