Вячеслав Софронов. Кучум. Книга 3 -
45 >
песком, стряхнул, дунул для верности и подал на подпись.
Когда обескураженные купцы вышли из Кремля, держа в руках грамоту,
вновь переглянулись, перекрестились истово на купола церквей, и самый
пожилой Савелий Карнаухов зашептал:
-- Подменили царя-то... Точно говорю -- подменили татарином.
-- А взаправдашний где теперь? -- спросил Фрол Нестеров, державший на
тверских базарах кожевенные ряды, и самый состоятельный из них.
-- Слышал я, будто нашенского царя в бочку засадили, да за море свезли
к иноземцам...
-- Дома чего говорить будем?
-- А ничегошеньки не скажем. Не нашего то ума дело. Царь Иван
Васильевич в это самое время принимал английского посла Даниила Сильверста и
прибывшего с ним медика Елисея Бомеля в своем новом дворце. Все, кто
мало-мальски разбирался в делах, творящихся в Московском государстве, не
принимали всерьез недавно посаженного на трон касимовского царя Симеона
Бекбулатовича. Но мало кто понимал, зачем царю понадобилось подобное
лицедейство, когда государь жив-здоров, а царем его называть нельзя. И дети
есть, но и они престол не восприняли, а неотлучно при царе, при отце своем
находятся. Ладно бы кого из знатных, родовитых людей определил царь на свое
место, вон их сколько бояр, ан нет... Татарина захудалого, словно в насмешку
над народом русским, определил Иван Васильевич и заставлял всех ему ручку
целовать, кланяться. Оно хоть и болтают, будто окрестили татарина, да и жена
у него русская, из древнего рода Мстиславских, будет, но кто его знает, чего
там наболтать, наговорить могут. Москва нынче ничему уже не верила после
всего виданного, слыханного. То царь в слободу Александрову съехал, то с
собачьей башкой и метлой у седла ездил, то и вовсе за море отъезжать
собирался, а тут, на тебе, татарин в Кремле сидит, себя царем называет.
Но народ московский нынче не тот, ох, не тот, что ране был. Лишнего
слова не скажет зазря, чужому человеку думку свою не откроет. Вон они,