Классика

27 >

грязном  сером халате. Ему неловко было  висеть вниз головой -- и он силился
поднять ее, непрерывно задирал  вверх,  но это плохо удавалось, и  он что-то
бессвязно бормотал толстыми губами, верно, моля отпустить его.
     -- Зачем он нам? -- неодобрительно спросил Ермак Ильина.
     -- Да наскочил на нас сам. Убивать -- жалко. Без оружия был. Отпустить,
значит своих наведет. Решили до тебя привезть, а ты уж решай как знаешь.
     -- Решай! -- зло выдохнул Ермак. -- У  самого башка не варит?! -- Ильин
смутился, хлюпнул носом и, несмотря на свои солидные размеры, сделался рядом
с  атаманом маленьким  и невзрачным. Подъехали  и остальные  казаки. Гаврила
подбирал  их словно  себе  под  стать:  все  плечистые, рослые,  с  пудовыми
кулачищами. Такие и полсотню легко одолеют.
     -- Чего делать с ногайцем? -- спросил тот, у которого он был привязан к
седлу. -- Бормочет все чего-то по-своему. Может, молится?
     -- Не молится, а  детей вспоминает.  Шестеро их  у него. Говорит,  мол,
помрут  одни,  --  ответил  Ермак,  вслушавшись в  бормотанья  пленного.  --
Развяжи, -- приказал.
     Когда пленник очутился на земле  и его освободили от пут,  то он первым
делом поднес руки к лицу и закачал головой из стороны в сторону. Его налитое
кровью лицо от долгого пребывания головой вниз покрылось пунцовыми пятнами и
того же  цвета стали белки глаз.  Он  долго  качал бритой головой,  несвязно
бормоча чего-то, наконец, разобрав в Ермаке старшего, заговорил, обращаясь к
нему:
     -- Казак якши! Моя казак не трогай! Казак мой не трогай! Якши, бачка?
     -- Якши,  якши, --  сдержанно отозвался  Ермак, -- скажи лучше, сколько
пастухов у табуна, -- и повторил фразу на ногайском наречии.
     -- Ун, ун, -- выкинул тот два раза растопыренные пальцы рук, -- егерме,
-- и  широко заулыбался.  Но в уголках его глаз светилась тревога, улыбались
лишь  складки  округлого лица и толстые губы. Глаза смотрели  настороженно и
недоверчиво. Он  хорошо понимал, зачем  казаки  выспрашивают о  пастухах при

Следующая

27 >