Иван Ле. Хмельницкий. Книга первая -
68 >
Но за внешним равнодушием скрывалась борьба чувств, тревога за сына. И все-таки он любовался мальчишечьим, зардевшимся, как у девушки, лицом, глазами, в которых светилась решимость. - Разыщу Мартынка и уйду с ним. И мы не пощадим ни подстаросту, ни самого старосту! - немного подумав, продолжал Зиновий. Отец порывисто вскочил с дивана. Но не набросился на сына, как боялась Матрена, а, опустив голову, мрачный, подошел к открытому окну. Из-за деревьев старого сада, из-за ив, росших на меже возле реки, поднималось солнце. Хмельницкому уже надо было собираться на завтрак к пану старосте. Он медленно повернулся и, не глядя ни на кого, не приказал, а скорее посоветовал сыну, как взрослому: - Об этом... чтобы ни я больше не слыхал от тебя и никто другой... Да и выбрось из головы такие мысли, Зиновий! Сам бог велел повиноваться родителям, особенно когда детский ум направлен не туда, куда следует. Мы не последние люди в этом мире, чтобы нам были заказаны пути к лучшей жизни... Учиться пойдешь, Зиновий, ты не какой-нибудь Мартынко. Пускай он казакует... У старосты сейчас гостит сам воевода русинский, егомость пан Станислав Жолкевский... - Мама, это тот, что в медном быке сжег Наливайко? - с детской наивностью и в то же время с юношеским задором спросил Богдан. - Да, сынок, - поспешил ответить отец, сдерживая нарастающий гнев. - Тот самый Станислав Жолкевский, который образцово, нужно сказать, служит государству и порой, наперекор своим человеческим чувствам, должен снимать головы негодяям бунтарям, поднявшимся против короля. Так устанавливается государственный порядок, Зиновий-Богдан! Когда вырастешь - поймешь... Я тоже душой понимаю того слепого казака, который смело отомстил за свои выжженные глаза, за измену, противную человеческой чести. Но ты проявляешь лишь недостойную жалость, а не здравый смысл государственного служащего. Я-то по милости польского правительства занимаю должность коронного