Иван Ле. Хмельницкий. Книга первая -
67 >
Матрена в тон озабоченному мужу. Хмельницкий уважал свою жену, хотя и по-своему. Чувство это нельзя было назвать любовью. Он уважал Матрену не только за красоту, кротость и умение вести хозяйство. Эта простая казачка обладала незаурядным умом и мужественно переносила тяжелые удары судьбы, сыпавшиеся на голову ее мужа на службе у Даниловича. Особенно ему нравилась ее простая и такая проникновенная речь. "Все понимаю", - мысленно повторил он ее слова. Порой он и сам старался, по крайней мере дома, говорить просто, не пересыпая свою речь польскими вычурными словами, но это не всегда ему удавалось. Давняя привычка вертеться поближе к польской шляхте, угождать ей, стараясь подняться по служебной лестнице хотя бы на малую ступеньку, все время подталкивала его, заставляла подражать знати даже в разговоре. Он посмотрел на сына и, глубоко вздохнув, прервал тяжелую паузу. Ему показалось, что в это мгновение, как и в Корсуне, возле моста, что-то совсем новое появилось в выражении глаз сына, который внимательно смотрел на него, стараясь разгадать, что же произошло. Это было сыновнее противодействие отцовской воле. Неужели в стычках с собственным сыном, а может быть, и... в борьбе придется добиваться своего? Чего же именно? - мучил и другой вопрос. А может, его юный сын озабочен тем, как помочь отцу!.. Это был бы настоящий Богдан! - Не боишься, Зиновий, что твоего отца шляхтичи подвергнут баниции, отберут Субботов, выгонят из этого вот дома? - спросил Хмельницкий, которому очень хотелось назвать мальчика Богданом... - Перестань, зачем ты говоришь об этом ребенку, пугаешь нас? - вмешалась Матрена. - А я, мама, ничего не боюсь! Лишь бы только батя... не унижался перед ними. Я... все равно в казаки пойду!.. Хмельницкий лежал на диване, подложив руки под голову, которая, казалось ему, начинала глупеть от "хорошей жизни" на границе. - В казаки? - спокойным тоном переспросил отец.