Иван Ле. Хмельницкий. Книга первая -
66 >
особенно сейчас, когда произошли большие изменения и в служебных делах и в личных. Сокрушенно посмотрела она на сына, потом на мужа и стала собираться. В усадьбе Хмельницких хозяйничал их родственник, занимавший отдельный домик. Хозяйский же дом стоял запертым, с закрытыми ставнями и казался неживым. Матрене не хотелось входить в него. Но она привыкла покоряться главе семьи. Даже старая казачка ничего не возразила. До приезда хозяев казаки Хмельницкого открыли окна, убрали и проветрили комнаты, потревожив многочисленных пауков. Сам хозяин ни с кем не разговаривал, не разрешил зажигать свет, в опочивальне и рано лег спать. Только перед рассветом, многое передумав, он обратился к жене, желая посоветоваться с ней: - Понимаешь, Мотря... Мне тоже жить хочется. Ах, как хочется жить!.. То ли у меня руки короткими стали, то ли на этой границе поглупел. Так стараешься, из кожи лезешь, чтобы не быть ничтожной щепочкой в этом бурном житейском потоке. Но я не могу идти ровно по государственной дорожке, то и дело сбиваюсь... Не могу. Все время искушает какой-нибудь дьявол, чтобы и я, как тот Яцко, жупан навыворот носил... От гнева и неудачи вот-вот, кажется, лопнешь, как кукурузное зерно на огне. - И зачем тебе гневаться, Михайло? Не так уж плохо сидит вывернутый жупан на остерском казаке Яцке... На сына кричишь... О, и ты, Зиновий, уже встал? Сын только поглядел на родителей, будто желая убедиться, в каком они настроении. Но ничего не сказал. - Не кричу, а учу, Матрена, - продолжал Хмельницкий, не отсылая сына из опочивальни. Как это ни странно - он старался быть возможно более ласковым, советуясь с женой. - Утром должен идти на завтрак к старосте, докладывать ему о наших чигиринских делах. А они... сама знаешь, какие это дела. Да разве только чигиринские? А корсунские, смелянские, млиевские... - Что и говорить, Михайло, все понимаю. Не блестящи наши дела, если гонцы подстаросты уже успели доложить о них пану Даниловичу, - сказала