Иван Ле. Хмельницкий. Книга первая -
40 >
наверное, гонцов уже послали и в Переяслав, к старосте, а там и в Киев, Варшаву... - Батя, скажите: что такое судьба? - тихо спросил Зиновий у отца. - Судьба? - переспросил отец. Ему хотелось накричать на сына, но он сдержался: стоит ли сердиться на мальчика? Он, наверное, тоже нервничает, уже не ребенок - понимает, какая гроза надвигается, угрожает их спокойной жизни в Субботове. И стал объяснять: - Судьба - это, так сказать... как бы простор человеческой жизни: широкий, привольный или, наоборот, узкий, тесный и жалкий... - А у нас, батя, этот простор широкий? - перебил его Зиновий, видя, с каким трудом отец старается найти объяснение. - У нас? Слава богу, есть что покушать и выпить. - Значит, судьба, батя, - это чтобы есть и пить? А вот Семениха, мать Мартынка, говорила, что у жены кобзаря нет ни своей хаты, ни во что одеться... Это тоже, наверное, судьба. Что давали люди кобзарю за его песни, тем и жили. И еще говорила, что такие есть даже среди зрячих... А сейчас уже кобзарь не поет... И простор у женщины с ребенком настолько сузился, что им даже дышать трудно. Хмельницкий прошел к столу, чтобы положить оружие. Он слушал сына, а сердце наполнялось тревожным чувством. И без того ему хотелось выбраниться, или схватиться с кем-нибудь, или найти оправдание... Сев на скамью у стола, возразил сыну: - Кобзарь сам сузил себе простор до острия позорного кола. Ведь он оборвал жизнь полковника, может быть, отца целой семьи... - Нет, батя, наверное, и вы плохо знаете, что такое людская судьба! Не сам ли полковник своими недостойными поступками укоротил себе жизнь, не он ли виновник несчастий?.. На острие кола убивают кобзаря... и за что? Из-за ничтожного полковника, самого себя обрекшего на гибель? Вот вы, батя, ведь не причинили своей службой людям зла, оттого-то им не за что вас ненавидеть, как ненавидели этого высокомерного полковника. Вас-то ни бог не обидит, ни люди не станут покушаться на вашу жизнь...