Иван Ле. Хмельницкий. Книга первая -
14 >
- За что, мама? - поторопился мальчик. Матрена даже смутилась, почувствовав, что обмолвилась. - За что? - вздохнув, переспросила она. Мальчик поднял голову и посмотрел на мать. У нее дрожали губы, горели щеки... - Не буду больше спрашивать тебя, мамуся... Ты опечалена... Тебе жаль полковника? Я разыщу Мартынка, он мне все расскажет. Он не жалеет полковников. - Я и сама расскажу, - снова вздохнула она. - А жаль мне Наливайко. Матери всех жалеют. - И полковника, мама? - Да я ведь его не видела, сынок, а кобзаря знаю. Это побратим Наливайко и Ивана Болотникова. Этим двум казакам глаза выжгли за то, что они ходили спасать Наливайко. Может, тот же коронный полковник и выжигал, разве я знаю? Как же я могу печалиться по нем? И она умолкла, задумавшись. А на землю уже спускался вечер, исчезли длинные тени от тополей, сгустились сумерки. - Мама, - сказал Зиновий, дергая мать за рукав, - когда же это все было, что я и не знал?.. - Когда это было, сынок? В тот день, когда в Варшаве из раскаленного на костре медного быка раздался последний стон казнимого Наливайко, в Переяславе, где мы тогда жили, прозвучал твой первый в жизни крик. В тот день умер Наливайко, а ты, мой мальчик, родился...Надвигалась теплая ночь. За лесом, на западе, еще серело небо, а на востоке, из-за Чигирина, оно затягивалось черной пеленой. Появились первые звездочки, вначале по одной, а через минуту - словно их кто-то из пригоршни высыпал - усеяли они пятнами небо, подчеркивая темноту ночи, смягчая сумерки. Со стороны Тясьмина потянуло свежим ветерком, заквакали лягушки, и их перекличка разнеслась над двором вдовы-казачки Пушкарихи, жившей теперь только вдвоем со своей невесткой Мелашкой. У ворот, опершись на створку, стояла старуха и пристально смотрела на тропинку, по которой субботовцы ходили напрямик в Чигирин. В темноте она мало что могла разглядеть, к тому же от напряжения ее глаза слезились.