Иван Ле. Хмельницкий. Книга первая -
12 >
произнесла Матрена, и морщинки на ее лбу тут же разгладились. Однако этот смех еще больше удивил мальчика. Мать смеялась, а в глазах ее все еще отражался испуг, и не напрасно. В их доме никто не смел произнести имя Наливайко. Да разве только в доме, - а на хуторе, в Чигирине... В Черкассах только за одно упоминание этого имени надсмотрщики старосты хватали бедных людей, избивали киями, сажали в острог или заставляли работать у пана. Некоторых отправляли на поселение в пограничную полосу, а реестровых казаков немедленно исключали из королевского реестра. - Мелешь какой-то вздор, сынок. Лучше бы рассказал, что ты видел сегодня в степи. Такой денек... Но Зиновий схватил теплую, такую родную руку матери и осыпал ее поцелуями. Потом, заглядывая в ее растерянные глаза, умоляюще спросил: - Мамочка, я ведь хороший у тебя. Сегодня там такое случилось... - Что случилось? Поэтому ты и поехал домой один, без отца? А что же с отцом? - Ничего, - ответил сын, вздохнув, и, прижимаясь к плечу матери, тихо добавил: - Кобзарь Казацкий, - мальчик неприметно кивнул головой в сторону околицы хутора, - своими руками задушил польского полковника... У того даже язык высунулся. - Боже мой!.. И ты видел? - Видел. Но уже мертвого. Еще видел слепого, который вырывался из рук жолнеров. Сорочка у него рвется, а он кричит: "Мартынко, расти на горе панам!.. Да саблю Наливайко возьми себе..." Теперь его должны посадить на кол [смертная казнь, применявшаяся в ту пору], но татусь не разрешил мне там быть. А этот Мартынко и впрямь сопливый мальчишка... - взволнованным, дрожащим голосом, переходящим в шепот, говорил сын. - Ну, довольно, довольно. Девушкам, да и никому другому об этом ни слова, а то достанется нам от отца... Мать нежно гладила голову мальчика, а сама закусила губу, чтобы не застонать. Мартынко-поводырь... Так это же сынок Мелашки Семенихи, который водит по староству Карпа Богуна и полковника Нечипора, распевающих думы