Иван Ле. Хмельницкий. Книга вторая -
67 >
с восхищением говорили о самом молодом джуре полковника, Юрке Лысенко. Каким-то угрюмым казался он со своими всегда нахмуренными бровями и словно враждебным молчанием. Конашевич не нахвалится ловким, сообразительным казаком, исполнявшим самые сложные его поручения. - Пан Петр привлекает к себе молодежь, чтобы всегда иметь под рукой надежных людей, - вслух высказал Яцко свое мнение. Владыка тут же добавил: - Сказывают, будто бы молодой джура и своего старшего друга, с которым воспитывался в Лубнах у Вишневецкого, оставил. А хорошего казака вырастили монахи Мгарского монастыря! - И вздохнул. - Знал я и его знаменитого отца, - если владыка помнит Пушкаря. Весь в отца пошел молодой Мартынко... - А как же, знаю, хорошо знаю казака Пушкаря. Действительно, отличным бы полковником стал. И думаю, не пошел бы в кумовья к нашему пану Петру, как и его сын к нему в джуры! Такого бы следовало уважать умному пану Петру. - О чем вы, батюшка? Священник пристально посмотрел на полковника, их глаза встретились. И он тут же отвернулся, засмеявшись. Посмотрел в боковое окошко. Яцку нетрудно было понять, почему так развеселился владыка. Слишком недоверчиво относилось вольное казачество к шляхтичу из-под Самбора Петру Сагайдачному. Чрезмерное тяготение воспитанника острожской коллегии к королю, к его придворным еще в молодости не нравилось свободолюбивому казаку Острянину. Может быть, кому-нибудь, как, например, старому завистливому Дорошенко, успехи Конашевича портили настроение, мешали видеть в нем человека. Сагайдачный не шел, а летел, точно мотылек, на заманчивый огонек славы, слепо веря доброжелательно относящемуся к нему королю. Это и помогло ему стать гетманом... - И погиб Пушкарь, обманутый хитрыми есаулами дипломата-воина Сагайдачного, - продолжал полковник, сам отвечая на свой вопрос. - Не сам же Сагайдачный учинил эту расправу? - пытался Курцевич-Булыга смягчить тяжкое обвинение, брошенное Острянином.