Иван Ле. Хмельницкий. Книга вторая -
29 >
сын. Вспомнив эту меткую характеристику, она почувствовала облегчение и овладела собой. Коротким поклоном начала свое приветствие, подыскивая подходящие слова. Но ее опередил Конашевич: - Почтение и наше искреннее уважение преславной дочери народа православного, чигиринской подстаростихе! В такую даль забраться женщине! Только паша казачка, в молитве и вере предков сущая, как вы, пани Хмельницкая, может преодолеть все трудности на таком столь длинном пути... - Желаю вам, пан старшой, многих лет жизни. Благодарю за добрые слова. Порой материнское горе, как гласит народная мудрость, заслоняет молитву и веру. Вот это материнское горе и заставило меня отправиться в такую дальнюю дорогу. За лето успела съездить в Жолкву, надеясь с помощью вдовы покойного Жолкевского освободить сына из неволи... но только разбередила сердечную боль. Сагайдачный развел широко руками, словно взывал: "Давайте вместе разделим эту горькую материнскую скорбь", - и Хмельницкая будто услышала при этом: "Придите ко мне, все страждущие, обремененные, и аз упокою вы!" Ведь именно такие слова провозглашал священник во время богослужения в Печерской лавре. Десятки лет не изгладили из ее памяти ни этого порывистого страдальческого жеста, ни вдохновенного призыва священника. - Положитесь на нас... мужчин, пани Хмельницкая! Что вас тревожит, расскажите?.. А-а! Слыхал, слыхал: злой рок, вместе с гетманом-воином... Сагайдачный медленно опускал руки, показывая этим, что он не собирается обнимать кого-нибудь. "Слыхал, слыхал..." - про себя повторила вдова. Неужели только "слыхал" полковник, как сплетню, о ее семейной трагедии? - Не горькая участь мужа заставила меня просить пана старшого. Сын мой, может, помните - Богданом звали его, - во время Синопского похода под вашим водительством был ранен отравленной саблей. Потом он и сам был взят в плен под Цецорой. - Такое горе свалилось на вас, помилуй боже: мужа зарубили, сына